Альтернатива - Александр Журавский Страница 284

— А в восьми процентах наступает выздоровление?

— В восьми процентах случаев смерть наступает раньше.

— Есть ли антидот?

— Правильный вопрос. Только у нас. Штамм гибридный, и он существует только в нашей лаборатории. Конечно, выработать антидот можно, но на это даже у лучших военных биолабораторий уйдет около нескольких недель. Токсикогенная стадия носителя за это время перейдет в летальную.

Неподвижное лицо британского куратора пришло в движение, чтобы изобразить подобие эмоций – в правом уголке губ появилась кривая снисходительная улыбка.

— Вирус одновременно убивает, программирует и подавляет волю подопытного. Смотрите, появляется первая реакция на препарат. На экране мы видим, какие кошмары сейчас мучают подопытного. В течение первых трех часов он будет испытывать нестерпимую боль. Именно в момент появления первой боли мы начинаем программирование. Ломка воли синхронизируется с сильными болевыми ощущениями и программингом.

— Где гарантия, что мы получим полноценного зомби?

— Охотно отвечу! Раньше для программирования использовался психиатр, но эффективность такого подхода была невысока – всего тридцать семь процентов! Мы подключили искусственный интеллект, и теперь нейрокомпьютерный интерфейс позволяет коммутировать сигналы в мозг, совершая его прошивку неинвазивным путем и без человеческого фактора. Эффективность программинга достигла девяноста шести процентов! Конечно, это из числа не сошедших с ума и выживших в результате эксперимента.

— А какова доля выживших из запрограммированных?

— Спустя восемь лет экспериментов на мышах, а затем и клинических испытаний – почти две трети.

— Надеюсь, наш пациент попадет в число выживших, – с легкой угрозой в голосе заметил сотрудник MI-6. – В ином случае лаборатория вместе с ее сотрудниками повторит участь пациента.

— Согласен, что потенциал роста выживаемости все еще большой, – уклончиво ответил профессор Ковальский, пытаясь скрыть нарастающее раздражение от заносчивости британца.

Во сне время летит стремительно. Последние десять минут поляк внимательно смотрел на виртуальный экран, отражающий стройный хаос динамичных графиков и диаграмм, неодобрительно покачивая головой:

— Странно. Биохимия у него без отклонений. Не понимаю.

— У нас проблемы? – несколько эмоциональней, чем следовало для начальства, поинтересовался английский куратор.

— Обычно максимум к десятой минуте подопытный подавлен, к двадцать пятой – перепрограммирован. Идет сорок пятая минута, а этот русский все еще сопротивляется. Мы по-прежнему на первой стадии.

— Может, у него высокий болевой порог?

— Нейроалгезиметр не фиксирует аномалий. Гормональный фон в норме. Поверьте, эту боль невозможно выдержать. И чем больше он сопротивляется, тем большую боль испытывает.

— Тогда в чем причина?

— Вероятно, редкий стенический склад личности.

— Что за бред? Поясните.

— Сильный волевой характер. Очень сильный, – громко и впервые с долей уважения сказал поляк. И тихо, чтобы не слышал нервозный брит, добавил: – Славянский.

— Ошибка недопустима. Этот русский нам нужен живым и управляемым.

— Биохимию не обманешь. Мы его сломаем. Только не мешайте работать.

Камера во сне вновь пришла в движение. Крупным планом видно искаженное болью лицо постаревшего Евгения Ратникова…