Windows. Окна Большого города - Марина Белкина Страница 29

— Из Тамбовской губернии.

— Что с вашей рукой? – спросил Коля. – Производственная травма?

— Врожденная. Ошибка сборки, – улыбнулась бабушка. – А ты заметил, доктор?

— Еще учусь. После окончания мечтаю уехать на Север, за Полярный круг, – признался Коля.

Она покачала головой.

— В Москве тебя оставят, пострел, в Академии. Ученую степень получишь.

Коля в удивлении открыл рот. Откуда она, совсем простая женщина, знает про ученую степень, академию? И ведь он ничего не говорил ей о том, что учится на врача.

— А потом станешь гомеопатом.

— Гомеопатия – это лженаука, чуждая советскому врачу, – сказал Коля, припоминая статью из медицинского журнала.

— Вся Москва к тебе ходить будет, пострел. И я приду.

— Не верю, – категорично заявил Коля. – Быть такого не может.

— «По вере вашей да будет вам». Ты поверь, и будет тебе.

Личико ее, покрытое сеткой морщин, казалось еще темнее на фоне белоснежного платка, освещенное спокойной улыбкой, словно красный угол лампадкой. Коля почувствовал, что и сам наполняется этим ее спокойствием, и не стал спорить. Разгладился вечно собранный гармошкой лоб, успокоилась дергающаяся нервная нога. Отяжелели веки – двенадцатый час уж, спать пора.

— За твою доброту, пострел, сделаю тебе подарок, – сказала Маб, и в ее пальцах полыхнуло огненным светом.

Это был цветок. Он благоухал, как роза, хотя на розу похож не был. Никогда прежде Коля такого цветка не видел.

— Это цветок папоротника, – сказала Маб.

Коля поморщился.

— Папоротник не цветет. Он размножается спорами. Это знает каждый школьник.

— Места знать надо, – неопределенно сказала Маб. – Будет нужда, возьми цветок в левую руку и скажи:

Не сумел узреть меня сейчас.

Ни в ночи, ни в море-океяне,

Ни в светлице.

Чтобы был я, как в тумане.

Невидим.

И станешь невидимым. Ты не исчезнешь совсем, просто другие люди тебя не заметят. И все двери будут перед тобой открываться.

— Да зачем мне, бабуль, быть невидимым? Советскому человеку нечего скрывать от своих товарищей. И все двери для него открыты.

— Незачем, так просто возьми, пострел, – настаивала Маб. – На добрую память.

— Зачем?

— А поймешь еще, светлая голова! Бери-бери. Хорошая вещь, особенно для таких неверующих, как ты. Ученых.

Коля взял цветок и спрятал между страниц учебника «Основы марксизма и ленинизма».

Маб сидела, сложив на груди руки – одна маленькая, медный крестик выбился из-под рубахи. Смотрела в окно и подслеповато щурилась, улыбалась чему-то. Коле захотелось сделать для нее что-нибудь хорошее. Он постелил Маб на материной кровати и дал ее любимую подушечку с вышитой гладью птицей. Мать никому не позволяла ее трогать. Эту подушку она когда-то вышивала для отца, и он очень ее любил.

Маб вскарабкалась на высокую кровать и раскрыла потертый молитвенник. Она бормотала себе под нос и усердно крестилась, старательно огибая больную ручку, чтобы коснуться левого плеча. Потом отложила молитвенник и легла, не раздеваясь, поверх покрывала. Лишь сняла платок – под ним часть ее длинных седых волос оказалась заплетена в маленькие косички.

Маб положила ладошку под подушечку.

— Какая мягкая, – похвалила она. – Приятная, как воспоминания о любимом. Невесомая. А вот попомни мои слова, пострел, благодаря этой подушке однажды жизнь твоя смерть перевесит.