Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин Страница 31

Подумал о матери. О Барнауле.О тёте Гале. О дяде Ринате, который когда-то в сарае за домом учил его слушать мотор иговорил: техника не врёт, если умеешь слушать.На кухне тогда лепили пельмени, на окне стояла баночка из-под горчицы с анютинымиглазками, а отец на фотографии ещё числился живым, хотя уже никому не писал.

Мать теперь была другой — не той, из той кухни, а той, что в августе сидела начемодане в прихожей и тихо плакала, пока Антон делал вид, что застёгивает ей сумку.Он сам отправил её к сестре.Там была тётя Галя. Там был Ринат. Там было тише.Так было правильно. Но в этом «правильно» до сих пор что-то тёрло.

И межгород туда стоил как пачка сигарет за несколько минут.Антон всё откладывал: в выходные, потом после зарплаты, потом когда станет поспокойнее.Спокойнее не становилось никогда, просто у беды менялось лицо.В последнем письме мать написала только: «Ринат говорит, пока платят вполовину, ноплатят. Держатся». Ринат всегда держался.Антон не был уверен, что это хорошее качество.

«Завтра, — подумал Антон, глядя на пятно сырости.— Завтра позвоню. Кате сначала.Потом матери. Если завтра будет.»

Он пошёл к лестнице.Поднялся, обходя третью ступеньку. Свою трещину знал и он.Мимо тёти Зины, которая помахала и предложила сделать кофе.Антон отказался: кофе после восьми утра он не пил никогда, даже если сам уже не могсказать, кончилась ночь или нет. Прошёл через приёмную.Открыл железную дверь.Вышел на крыльцо.

Сентябрьский холод ударил в лицо — мокрый, с бензином, асфальтом и горелыми листьямииз соседнего двора.После подвальных ламп глаза защипало от дневного света — даже сентябрьского, уже нелетнего.Антон зажмурился. Дождался, пока слёзы пройдут.Открыл глаза.

Потом — провал.

Не обморок. Не слабость.Рубильник. Как тогда на ротапринте — щёлкнули и вырубили.Все мышцы разом перестали понимать, зачем они есть.Колени подогнулись. Антон сел на ступеньку крыльца — не плавно, а сразу, тяжело.Колено стукнулось о бетон.Холод прошёл через джинсы насквозь.Антон знал, что потом будет больно — места, на которые давил бетон, ночью заноют, — ноэто было потом. А сейчас у него подломились ноги.

Руки начали трястись. Не мелко, как обычно при усталости.Крупно. Пальцы не слушались его — чужие пальцы, которыетоже только что сели на ступеньку и обнаружили свою слабость.

Он держал их перед собой, смотрел — и не узнавал.Это были не те руки, которые в трансе работали как пальцы пианиста.Это были руки сисадмина на последнем издыхании после бессонной ночи и часа на бетоне.Обыкновенные, уставшие руки, с отломанным ногтем на указательном правом (когда,интересно — Антон не помнил, может быть, когда ставил пластину), с чернилами под ногтями,с тонкой царапиной на левом большом пальце от края картотеки.

Агентова подпорка ушла. Не плавно, как обещали внизу, а резко.Рубильник — второй раз за утро. Усталость, дрожь в коленях, жажда, давление в висках —всё вернулось одним ударом.

Антон сидел на ступеньке, смотрел на свои руки и пытался понять, как он теперь встанет.Или хотя бы — как он поднимет сейчас правую руку к голове, чтобы пригладить волосы,которые упали на лицо.Это казалось невыполнимой операцией.

Из головы, без предупреждения, всплыла Ленка.Через неделю у них будет очередная пятничная сходка где-то на Преображенке, и Ленка там,конечно, будет. Чёрная футболка, крик через весь стол: «Антош!», чуть кривые зубы,которые становились правильными, когда она смеялась.На запястье у неё почему-то была синяя нитка с ракушкой, совсем не в её стиле.Вспомнилось ещё, как она в прошлый раз сидела у стойки боком к нему и смеялась так,будто в городе вообще нет ни выборов, ни подвалов, ни людей вроде Михалыча.И прежняя мелкая, бессмысленная мысль: если бы просто переставить стул ближе — уже былобы хорошо. Не сказать ничего умного, не позвать никуда, просто переставить стул.Он и этого никогда не делал.