В объятиях Шиммерита - Катерина Кант Страница 34

— Понимаю, — кивнула я, хотя на самом деле не была до конца уверена. — А что вы с ними делаете?

— Розовую воду делаю, — Мила улыбнулась — впервые за всё время, и от этой улыбки её лицо стало красивым. — И варенье. Хозяин любит, хотя никогда не признаётся. Я кладу баночку на его стол, а на следующий день она пустая, и он говорит, что это Мраки сожрали.

Я невольно улыбнулась в ответ, представив Деймена, который тайком уплетает розовое варенье и сваливает вину на бестелесных стражей.

— А вы его не боитесь? — спросила я, сама не зная, зачем задаю этот вопрос.

— Кого? Хозяина? — Мила пожала плечами, и её лицо снова стало серьёзным. — Боюсь. Но не так, как боялась своих прошлых хозяев. Деймен… он другой. Он может быть жестоким, но он никогда не бьёт просто так. И он не даст в обиду того, кто живёт под его крышей. — она замолчала, покосилась на замок, на его чёрные башни, и добавила тише: — Здесь, по крайней мере, я знаю, чего ожидать. А там, снаружи… там хуже.

— Почему вы не уйдёте? — я задала вопрос, который мучил меня с того самого момента, как я узнала, что в замке живут не только Мраки. — Если вы не рабыня, если вас не держат силой…

— А куда мне идти? — Мила посмотрела на меня с такой тоской, что у меня сжалось сердце. — У меня нет дома, нет семьи, нет даже имени, которое не было бы проклято. Здесь у меня есть комната, есть работа, есть хоть какая-то защита. И розы, — она провела пальцем по бархатному лепестку, осторожно, чтобы не уколоться о шип. — Здесь я могу сажать цветы. А там меня убьют. Или хуже — сделают вещью.

Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что её боль была такой же огромной, как и моя, только другой — не от предательства, а от безысходности.

— Простите, — прошептала я наконец. — Я не хотела…

— Ничего, — Мила выпрямилась, поправила передник и снова улыбнулась — уже спокойнее, без той надрывной тоски. — Вы просто не знаете, но привыкнете. Все привыкают. Даже розы к этому мраку привыкли. Смотрите, какие красивые.

Она протянула мне один бутон, самый крупный, самый тёмный, почти чёрный, и я взяла его, чувствуя, как острые шипы царапают ладонь, но не решаясь выпустить цветок из рук.

— Спасибо, — выдохнула я.

Она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что я вдруг поняла — эти люди, изгнанники, беглецы, те, кому некуда идти, они не просто служат Деймену, они его семья. Странная, пугающая, но всё же семья.

Я хотела спросить Милу ещё — о розах, о замке, о самом Деймене, — но в этот момент за моей спиной раздался тяжёлый, хриплый кашель, и, обернувшись, я увидела Ярвена, который шёл по дорожке, опираясь на свою клюку, и его хромота сегодня казалась особенно заметной.

— Помоги-ка лучше с корзиной, — проворчал он, обращаясь к Миле, и та послушно поднялась с колен, отряхивая передник. — А ты, девонька, — он перевёл взгляд на меня, и его глаза цвета старого янтаря блеснули в сумраке, — не стой столбом. Иди сюда, поможешь старику дойти до скамейки.

Я подчинилась, потому что отказать ему было невозможно, в его ворчливом голосе чувствовалась такая же властность, как у Деймена, только совсем другая, более человеческая, более усталая.

Мы уселись на старую каменную скамью, увитую плющом, и я почувствовала, как холодный камень пробирается сквозь ткань платья, заставляя меня ёжиться. Ярвен достал из кармана тряпицу, вытер лицо и долго смотрел на замок — на его чёрные башни, на высокие стены, на узкие окна, которые напоминали бойницы.