Пустующий трон - Кен Лю Страница 349

— Твой отец понял бы тебя. Он и сам терпеть не мог таких, как Гимото, – говорила она. – Может, тебе на время покинуть дворец?

Джиа позволила Фаре уехать из Пана, но при условии, что за ней будет присматривать кто-нибудь, кому можно доверять. Фара умоляла Айю, только что получившую первое военное назначение, отвезти ее в Гинпен, и клятвенно обещала вести себя прилично.

Девушка надеялась, что вдали от ненавистного Гимото сможет почувствовать себя свободнее, на время позабыв о том, что она дочь Дома Одуванчика, которая вынуждена следить за каждым своим шагом. Фара рассчитывала пережить увлекательные приключения и заняться такими делами, какими ей заниматься прежде не доводилось.

Гимото пользовался ее статусом принцессы как розгой, поэтому Фаре-Одуванчику больше всего нравилось, когда ее воспринимали словно обычного человека. Арона ей сразу полюбилась.

— Клянусь, я буду во всем вас слушаться! – уверяла она. – Скажите, что я делаю не так?

Актриса попыталась напустить на себя серьезный вид.

— Во-первых, платье слишком чистое. – Женщина начала загибать пальцы. – Для вас оно, может, и простое, но в таких ходят на службу в храм, а не в чайный дом. Во-вторых, вы понатыкали одуванчиков в волосы так, как аристократки носят шпильки, аккуратно, будто они у вас из нефрита или драгоценных каменьев. С такой сложной прической на кухне не работают. В-третьих, сажей вы намазались как румянами, соблюдая баланс цвета и теней…

— Так вышло… – пробормотала Одуванчик.

— Очевидно, что вы из знатной семьи. Мне вовсе не нужно знать, из какой – раз вы храните свою личность в тайне, значит так надо. Мы живем в бурном океане, зовущемся обществом, где у всех есть свои секреты, а чужие тайны следует уважать.

— То есть, если я поменяю прическу и испачкаю платье, все будет хорошо?

— Нет-нет-нет! – Арона помотала головой. – Платье и макияж – наименее важные элементы маскировки. Сильнее всего выдают манеры и речь. Взять хотя бы ваш выговор. Я знала девиц, которые не один год учились красноречию, но все равно выражались менее изящно, чем вы.

Одуванчик смущенно покраснела:

— Я… могу попробовать говорить, как служанки моей тети… моей матери. Например: «Госпожа, чего изволите?» Так лучше?

— Лучше, но так в Северной Фасе выражаются, – ответила Арона. – А вы, если не ошибаюсь, из Пана.

— Э-э-э… это долгая история.

Кинри казалось, что произношение девушки во многом сходно с произношением вдовы Васу. Удивляться этому не стоило, ведь возвышенный говор двора Одуванчика был основан на наречии Центрального Кокру, где выросли Куни Гару и вдова Васу. Но Кинри, не будучи местным, не мог понять, что в говоре Одуванчика отражались все перемены, которые упомянутое наречие почти за двадцать лет претерпело в Пане. Речь вдовы Васу никто бы не назвал изящной.

— А по-моему, вы говорите очень красиво, – вырвалось у Кинри. Ему не нравилось, когда Одуванчик смущалась, и хотелось ее утешить. Он и сам почему-то покраснел не меньше нее. – Ваш голос звенит, как… как… солнце в паутине поутру, знаете, с каплями росы… или… или… как кривые зеркала старого Хаана… в которых отражается свет тысячи огней…

Девушка покраснела еще сильнее.

— Сравниваешь меня с огнедышащей паутиной? – возмутилась она. – Ну спасибо!

— Нет, что вы! Я имел в виду…