Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин Страница 36

Вышел.

Чертаново в час дня было мокрым и серым.У остановки бензиновая плёнка, троллейбусные провода гудели тонко, как зуммер на АТС.Антон сел у окна. Талон сунул в карман.За стеклом поплыли панельные дома, ларьки, гастроном, женщина с ребёнком у подъезда, мужикв трениках с мусорным ведром.Нормальная жизнь. Троллейбус подошёл не сразу; расписание на жёлтом столбе обещало одно,часы — другое, и в Москве это считалось порядком вещей.

Синий прямоугольник молчал уже почти привычно.Антон поймал себя на том, что проверяет его как шум в серверной: сначала слышишь каждыйвентилятор, потом пугаешься только тишины.Контролёрша проверила талон и пошла дальше, а бабка с клетчатой тележкой началаобъяснять соседке, что новый премьер хоть и молодой, но серьёзный.Политика ехала рядом, как запах мокрой куртки: отделаться нельзя, вслушиватьсябессмысленно. Информация входила, не обрабатывалась, оседала где-то сбоку — как запись,которую потом, может быть, кто-нибудь прочитает.

Антон и не знал, сколько всего вокруг проходит через него именно так — мимо, краем, безразрешения. И после ночи с Агентом это уже не казалось безопасным.

На прямом участке троллейбус перестал раскачиваться.Антон закрыл глаза на секунду.За веками прямоугольник был на месте.Синий. Пустой. Ждущий.Открыл — и ничего не изменилось, только за стеклом деревья уже пошли сплошной полосой,без рывков и без поворотов.

На Чертановской стало только хуже: разовый билет за четыре рубля, тонкий, с магнитнойполосой; турникет толкнул в бедро, станция загудела знакомо, подземно.

Эскалатор вниз. Длинный, советский, с резиновыми поручнями, которые двигались чутьбыстрее ступенек, и ладонь медленно уползала вперёд, если не перехватывать.Антон положил руку — и пальцы начали считать.

Не ступеньки — ребристые линии на поручне, те канавки, которые проходят под ладонью одназа другой, равномерно, как тактовый сигнал.Одна. Две. Три. На тринадцатой Антон заметил, что считает.Попытался остановиться.Четырнадцать. Пятнадцать.Не получилось. Тело в режиме: пальцы двигаются, мозг послушно нумерует движения, и Антонничего не может с этим сделать, потому что это не привычка, а рефлекс, а рефлексы неотключаются по запросу.Он читал когда-то, что навязчивый счёт — это способ мозга справляться с тревогой.Возможно. Или просто привычка человека, который почти всю жизнь считает всё подряд:байты, пакеты, строки кода, ступеньки до подвала типографии — семнадцать штук, — итеперь уже не может перестать.

Двадцать. Двадцать один.

Запах бензина и махорки.Сарай под Барнаулом, восемьдесят шестой год, доски в щелях, полоска света на масляномполу. Большие ладони дяди Рината, тёмные, в мазуте, с обломанными ногтями, обхватываютАнтоновы детские руки, кладут на корпус карбюратора.Железо тёплое, вибрирует под пальцами, и вибрация идёт по рукам вверх, в плечи, в грудь.«Понимаешь, Антошка, — голос негромкий, с алтайским растяжением на гласных, спокойный,как голос человека, который привык разговаривать с машинами больше, чем с людьми, —мотор — штука, которая не врёт.Если внимательно слушать.Трещинка на свече — свеча просит замены.А вот этот свист — не мотор свистит, это воздух просачивается мимо прокладки.Слушай. И не лей воду на карбюратор».