Говорящие кости - Кен Лю Страница 363

Ему вспомнились слова, сказанные Фарой в Гинпене: «Кто-то ищет убежища в храмах и святилищах высоко в горах, рассчитывая на сочувствие монахов и монахинь. Даже получив свободу передвижения, эти люди все равно чувствуют себя здесь чужими».

Фара говорила тогда о беженцах из Укьу-Тааса, но разве сам он не такой же беженец? Горные святилища Римы, как ничто иное, далеки от Фары, от Пана и Крифи, от призывающих к войне ветеранов дара и от гаринафинов Танванаки, от шпионов и стражников императрицы Джиа.

Саво бежал в Кольцевой лес, в предгорья, в горы.

Осенью здесь было вполне сносно, учитывая богатый урожай ягод и грибов, да к тому же он изредка охотился на белок. Но когда начались холода, юноше пришлось перебиваться воровством из хижин лесовиков и жителей хуторов. Надетые на нем сейчас брюки принадлежали прежде женщине-охотнице, позаимствованный кожаный плащ был коротковат, а ворованные сапоги жали, стирая ноги до кровавых мозолей.

Саво поежился. Три дня миновало с тех пор, как ему довелось в последний раз поесть, а местность, по которой он шел, никак не намекала на близость жилья. Теперь он уже двигался, повинуясь, скорее, инстинкту: деваться-то все равно некуда.

«Мир так велик, но где же мое место в нем?»

Молодой человек бессильно повалился наземь у подножия сосны, при помощи зубов отодрал куски материи, которыми были обернуты обмороженные пальцы, съел пригоршню снега, чтобы утолить жажду, и пожевал воротник кожаной накидки, дабы обмануть тело, создав иллюзию сытости. Он твердой кожи зубы заболели.

Сунув руку под полу плаща, Саво извлек маленькую шкатулку из сандалового дерева, вырезанную в форме карпа. Ему кое-как удалось открыть ее онемевшими, непослушными пальцами и достать свернутый лоскут шелка. Саво поднес его к носу и глубоко втянул воздух: пахло одуванчиком с ноткой песчаной розы.

Молодой человек развернул платок и посмотрел на рисунок. Хотя художник работал кистью в традиционной для Дара манере, его, казалось, интересовало не столько само изображение, сколько настроение, для него важнее всего было передать чувства. Одуванчик и тасэ-теки переплетались друг с другом в замысловатом орнаменте Дасу. Одуванчик был гибкий, изящный, в полном цвету, царственный, как крошечное солнышко; штрихи тоненькой кисточки, обозначающие кончики его лепестков, растворялись в пространстве. Тасэ-теки, напротив, изображался густыми синими мазками жесткой кисти и выглядел одновременно неуклюжим и энергичным, дерзким, но скромным; гусеничный корень плавно переходил в тело гриба, создавая ощущение единого гармоничного организма, а не какой-то причудливой химеры. Длинные резные листья одуванчика нежно, подобно стосковавшимся рукам, обнимали нескладный стебель гусеничной травы, чей шероховатый колосок всматривался в покрытый лепестками ярко-желтый диск: два зеркальных лица с любовью взирали друг на друга и жадно ловили ответные взгляды.

На глазах у Саво выступили слезы.

В углу на платочке было написано стихотворение. Хотя зрение юноши было затуманено, он помнил все аккуратные логограммы так же хорошо, как и каждое проведенное рядом с Фарой мгновение. Надпись была выполнена так называемым ливневым шрифтом – этот стиль лучше всего подходит для выражения чувств. Энергичные движения в соединении с тупым лезвием оставляли на воске зазубренные раны, как если бы сердце у того, кто писал, билось слишком быстро, чтобы совладать с ним.