Желание богов - Тан Ци Страница 37

Чэн Юй серьезно посмотрела на этого господина Ляо, отложила мандарин, вытерла руки и неспешно ответила со всей положенной скромностью:

— По правде говоря, почерк княжны Хунъюй зауряден, но раз уж вы оценили его столь высоко, осмелюсь представить на ваш суд скромный плод моих усилий. Через три дня свиток доставят к вам домой, господин.

Ученый почтительно поклонился в знак благодарности и с улыбкой произнес:

— Как я смею обременять уважаемую княжну? Поскольку это я прошу свиток, то, разумеется, через три дня сам явлюсь за ним в пагоду Десяти цветов. Слышал, в вашей обители собрано множество диковинных цветов и растений. Я уже давно мечтаю их увидеть. Даже если я смогу лишь взглянуть на пагоду снаружи, это уже будет для меня величайшей честью.

Ляо Пэйин был хорош собой, и речь его звучала приятно. Как гласит поговорка, «рука не поднимется ударить улыбающегося человека», поэтому, хотя сегодня Чэн Юй и была не в духе, его болтовня не вызвала у нее раздражения. Она уже собиралась ответить, как вдруг в нескольких шагах от них раздался бесстрастный голос Лянь Суна:

— Господин Ляо, не желаете ли взглянуть на эту картину с хрупкой сливой?

Наставник государства перевел взгляд с Чэн Юй на третьего принца, затем посмотрел на Ляо Пэйина и тут же подхватил:

— Верно! Ведь именно господина Ляо император назначил оценивать картины, это его прямая обязанность. Мы же здесь лишь как случайные зрители. Господин Ляо, выскажите же нам ваше драгоценное мнение.

С этими словами он с неестественно широкой улыбкой принял из рук Лянь Суна свиток с изображением сливы и протянул его Ляо Пэйину.

Чэн Юй уставилась в пол, ни разу не взглянув в их сторону. Она лишь услышала, как Ляо Пэйин смущенно пробормотал:

— Прошу прощения за нерадивость. Благодарю вас, достопочтенные, за напоминание.

Затем он торопливо шепнул ей:

— Тогда я приду в пагоду Десяти цветов за каллиграфией через три дня?

Чэн Юй кивнула и снова принялась чистить мандарин.

Вскоре евнухи принесли стулья, император милостиво разрешил садиться, досточтимые чиновники заняли свои места, и, разумеется, ни о каком хождении туда-сюда и вольных беседах уже не могло быть и речи. Наконец-то все начали всерьез оценивать картины.

Император, восседая на возвышении, приказал слугам развернуть свитки с работами их высочеств, чтобы все присутствующие – и чиновники, и сидевшие ниже принцессы – могли их видеть.

Чэн Юнь неспроста пригласил Ляо Пэйина оценивать картины. На самом деле в господине Ляо мучительной смертью умирал художник, которого поглотила служба при дворе и заботы о хозяйственном благосостоянии страны. В свое время еще не достигшего совершеннолетия господина Ляо признали «первым талантом Цзяннани». Помимо того, что он обладал огромными знаниями и выдающимися способностями к стихосложению, он прекрасно писал картины. Его творения хвалил сам великий Ду-гун, Совершенномудрый Живописец. Тот говорил, что «одним росчерком кисти он исчерпывает всю красоту мира», и пророчил: если господин Ляо посвятит живописи еще десять лет, то превзойдет его самого.

Поэтому сегодня Ляо Пэйин выступал в роли главного судьи, и остальные чиновники не решались вставлять свои замечания. Чуть зазеваешься – и выставишь себя самодовольным дураком, размахивающим топором у ворот Лу Баня[16]. Что уж тут скажешь? Никто не хотел потерять лицо. Только наставник государства, который считал себя вне мирских условностей и потому не трясся над репутацией, изредка позволял себе сказать пару слов, увидев особенно занятные работы.