Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель Страница 40

— Если, — подчеркнул Стрельцов.

— Дайте ей шанс, — профессор положил руку мне на плечо. — Я беру ответственность за её успеваемость на прикладном. А вы — за боевую. Если провалит хотя бы один экзамен — мы отзовём разрешение.

Стрельцов смотрел на меня долго. Очень долго. Я видела, как в его глазах что-то меняется — скепсис сменяется интересом.

— Хорошо, — сказал он. — Но один вопрос, Зорина.

— Какой?

— Если вы такой гений на прикладном, — он кивнул в сторону профессора, — почему сразу не пошли туда? Зачем вам боевой? Зачем эти два года мучений, если ваше место — в мастерской?

Я замерла.

Вопрос был честным. И я решила ответить честно.

— Потому что я не хочу быть инженером, который сидит в мастерской и чинит механизмы, пока другие гибнут, — сказала я. — Я хочу быть тем, кто выходит туда, где опасно. И возвращается. Или не возвращается, но знает, что сделал всё, что мог.

— И для этого вам нужна боевая магия?

— Для этого мне нужно уметь защищать, — ответила я. — Себя. Других. Тех, кого люблю. И да, для этого нужна боевая магия. Но чтобы защищать по-настоящему, нужно понимать, что ты защищаешь. А я понимаю механизмы. Я чувствую металл. Я могу построить то, что сделает любого бойца сильнее. Я могу создать щит, который не пробить. Или оружие, которое пробьёт любой щит.

Я перевела дыхание.

— Я хочу быть не просто бойцом. И не просто инженером. Я хочу быть и тем, и другим. Потому что тогда я смогу сделать то, что не смогли другие.

Стрельцов молчал. Профессор тоже. Тишина в кабинете стала плотной.

— И что же вы хотите сделать? — спросил наконец Стрельцов.

Я посмотрела ему в глаза.

— Я хочу, чтобы никто больше не прятался в шкафу. Чтобы никто не отдавал жизнь за одного ребёнка, потому что у него не было другого выбора. Я хочу построить мир, где такие, как Ирина Зорина, возвращаются домой.

Стрельцов усмехнулся. Но усмешка была не злой.

— Амбициозно, Зорина.

— Я знаю.

— Вы хоть понимаете, что даже лучшие инженеры и лучшие бойцы не могут изменить мир?

— Могут, — сказала я. — Если объединят усилия. Если будут работать вместе. Если перестанут делить себя на «тех» и «этих».

Он смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на профессора.

— Алексей Павлович, вы уверены, что не хотите забрать её к себе полностью?

— Уверен, — ответил профессор. — Пусть остаётся на боевом. Может, она действительно сможет сделать то, что не удавалось никому.

Стрельцов покачал головой.

— Запомните, Зорина: вы теперь должны лучше стараться. На обоих факультетах. Иначе я лично вышвырну вас из программы.

— Не вышвырнете, — сказала я, принимая бумаги.

— Это почему же?

— Потому что я не дам вам повода.

Он усмехнулся.

— Идите уже. Работать.

Стрельцов подписал. Я смотрела на его ручку, на бумагу, на своё имя в графе «студент». И не верила.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не благодарите, — буркнул Стрельцов. — Докажите, что я не зря рискнул. Если из вас выйдет толк, я получу премию за раскрытие таланта. Это меня устраивает.

Он усмехнулся. Я поняла, что это его способ сказать «удачи».

— Спасибо, — повторила я.

Выйдя из кабинета, я остановилась посреди коридора и прижала бумаги к груди.

У меня получилось.

В тот же вечер я поехала к Василию Петровичу.

Он сидел на крыльце, укрытый пледом, хотя было тепло. Глаза закрыты, лицо серое, под глазами синяки. Сердце сжалось.