Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 42

Нельзя рассказывать. Нельзя. Она умрёт. Сердце не выдержит. А если выдержит — что тогда? Пойдёт к хозяину? А он прогонит. Скажет — сама виновата. Сама. А может, и правда сама? Зачем ходила туда? Зачем одна? Зачем не ушла с бабами?

Она зажмурилась, прикусила губу до крови. Вкус железа во рту отрезвил.

Молчать. Надо молчать. Ради матушки. Ради Данияра. Если узнает — что тогда? Бросит? Побрезгует? Скажет — порченая, никому не нужная. Нет. Не надо ему знать. Никому не надо.

Она толкнула дверь.

Внутри было тепло, пахло щами, и этот запах, обычный будничный, вдруг показался ей чужим, будто она попала в другую жизнь, где не было того, что случилось. Соседки уже спали, кто-то похрапывал, кто-то ворочался на лежанках, шуршал соломой. Светлана лежала на своей лежанке, укутанная в тулуп, и дышала тяжело, с присвистом.

Параскея шагнула внутрь, и половица под ногой скрипнула. Светлана приподнялась, увидела дочь — и замерла.

— Параскея? — голос её дрогнул, стал тонким, испуганным. — Параскея? Дочка… что с тобой? Где ты так?

Параскея стояла в дверях, бледная как смерть, с разорванной одеждой, с пустыми глазами. Она чувствовала на себе взгляды — матери, соседки, которая приподнялась на лежанке и смотрела, разинув рот. Все смотрели. Все видели. Надо было что-то сказать, быстро, пока не начали спрашивать.

— Упала… — голос её был чужим, хриплым, неживым. — В овраг упала. С дерева… Ветка подломилась.

Слова выходили сами, склеивались во что-то похожее на правду. Она почти верила в них.

Светлана смотрела на неё, и в глазах матери было что-то страшное — недоверие, боль, догадка. Она хотела встать, подойти, но кашель скрутил её, согнул пополам, вырвал из груди хриплый, мокрый звук.

— Дочка… — прохрипела она, вытирая губы. — Иди сюда. Дай погляжу.

— Ничего, матушка. — Параскея отшатнулась, прижимая к себе остатки одежды, пряча разорванный ворот, синяки на плечах. — Я сама. Ты спи. Я умоюсь и лягу.

Она метнулась к бадье с водой, что стояла у порога, зачерпнула пригоршню ледяной, плеснула в лицо. Холод обжёг, но не привёл в чувство. Она всё ещё была там, в темноте, под ним, с его руками на своём теле, с его запахом, въевшимся в кожу.

Светлана не сводила с неё глаз. Смотрела, как дрожат руки дочери, как она отворачивается, прячет лицо, как трясутся её плечи. Хотела спросить ещё, но слова застревали в горле, а кашель снова накатывал, не давая говорить.

Параскея забралась на лежанку, к матери, отвернулась к стене, натянула одеяло до подбородка. Лежала, не шевелясь, глядя в бревенчатую стену, где в щелях копошились мокрицы. Спиной она чувствовала материнский взгляд, тяжёлый, тревожный.

Светлана протянула руку, тронула её за плечо.

— Дочка…

— Спи, матушка, — глухо отозвалась Параскея. — Я просто устала. Завтра всё пройдёт.

Она врала. И обе знали это. Но Светлана не стала допытываться. Не сейчас. Она только гладила дочь по плечу, по рыжим спутанным волосам, и молчала. Потому что чуяло материнское сердце — случилось что-то непоправимое. Такое, о чём говорить сразу нельзя, о чём боятся спрашивать даже сами себя.

В голове у Светланы лихорадочно крутились мысли. Дочь её была не драчливой — нет, Параскея никогда не лезла в драки первой. Но упрямства в ней было — ого-го. Ещё девчонкой могла сцепиться с мальчишками, если те дразнились или обижали кого. Бывало, возвращалась домой в синяках, с разбитой губой, но с торжествующим видом — отстояла своё. Могла за словом в карман не лезть, могла огрызнуться, могла и в большую драку полезть, если задевали за живое. Может, и сегодня с кем-то не поделила что? Может, с теми бабами, что вечно языками чешут? Может, подралась, а теперь стыдно признаться?