Аид. Любимец судьбы - Елена Стилс Страница 47

Выглядел средний – будто самолично сожрал Метиду и теперь боится признаться в содеянном.

— А-а-а, – сказал диким голосом и ткнул пальцем мне в грудь. – И ты тут. Уф.

Плюхнулся мимо бревна прямо на траву и попытался пригладить копну волос, стоящую дыбом.

— Это уж… – пропыхтел. – Совсем, значит. Угу, попросил. Да-а…

Гестия подошла, робко сунулась к нему с чашей нектара – Жеребец посмотрел в чашу, понюхал и дрогнувшей рукой выплеснул благоуханную жидкость себе на лицо. Нектар золотом закапал с носа, задрожал росистыми каплями на ресницах.

— Что случилось? – Шепот у Деметры – прерывающийся, свистящий. – Ему лучше?

— Это я бы не сказал. Он, понимаешь ли, попросил меня расколоть ему голову.

— Что?!

— Голову. – Посейдон похлопал по темечку. – Молотом. Или секирой, тут он мне выбор позволил. Говорит, бери, раскалывай, а то у меня там что-то стучится, будто тесно ему. Выпустить надо…

— Брату плохо, – прошептала Гестия, роняя амфору[14], из которой пыталась наполнить чашу для меня.

— А почему он просил тебя? Почему не… его? – Сестра вроде бы и жеста указательного не сделала, а все ясно: вот ты, брат, бегаешь и задыхаешься, а этот бы не стал. Взял бы лабриссу – и голову Зевсу надвое, тварь бездушная…

— Меня уже просил.

Тревожный денек для цикад выдался – замолчали и в третий раз. Боги молчат – куда уж нам жизни радоваться, мы насекомые скромные…

Боги правда молчат. У них дело: старшего брата рассматривать, будто у него лишняя голова выросла.

— Просил?!

— Дней пять назад.

Все. Вот теперь уже и листья не шумят – пропускают прикосновения ветерка. Тут как бы под бурю не попасть…

— Ну и… что ты ему ответил-то?

— «Разбегись и треснись башкой в стену».

Кажется, дверью я тогда бахнул так, что она в куски распалась. Шесть глаз – шесть озер немого укора. Ну, конечно. Кто жену жрал? Зевс. А кто скотина? Аид.

Не представляю, как это получается. Надо бы спросить у этой Фемиды, раз уж она разбирается в справедливости.

— А что ты… не сказал-то… – Посейдон подумал, махнул рукой и заключил: – А!

Протянул Гестии чашу.

— Брату совсем худо? – тихонько поинтересовалась та, поднимая с травы амфору, в которой еще оставалось изрядно.

На том месте, где пролился нектар, неторопливо и величественно разворачивали лепестки золотистые лилии.

— Ну, видок у него, будто он все-таки послушался Аида и пару раз в стенку-то… Или не пару. И все мне на молот указывал и говорил, что, мол, был бы сын – сын бы ему не отказал…

— А эта? – обернулась от олеандра Деметра, которая вторично врачевала сломанные ветки.

— Кто?

— Эта, рыжая, с плечами как у мужика?

— Ты про Фемиду, что ли? А что Фемида… Смотрит грустно. Лоб ему отварами какими-то обтирает. Но не спорит.

— Скажите пожалуйста, она не спорит! Молчаливостью, значит, решила взять? Покладистостью?

— Да к чему ей молчаливость, с такой фигурой можно хоть все время разговаривать. – Посейдон покатал чашу в руках, вздохнул мечтательно. – Вот вас с Гестией вдвоем слепить, Афродиту добавить – и как раз одна Фемида получится!

— Пифосы, – прошипела Деметра, которая поняла, что здесь ей с Фемидой не состязаться. От прикосновений сестры олеандр прорастал колючками в полпальца.

— Что с войсками? – понижая голос, спросил Жеребец. – Я Зевсу-то пробовал говорить… и что Кроновы уже в движении, и что они себе долину на сбор наметили… а он стонет и все – «Оставь меня!»