Дело чести - Андрей Булычев Страница 47

Толстой мягкой улыбкой сбросил с лица сухую чиновную строгость и продолжил уже совсем другим, «домашним» тоном:

— Женился я, Алексей. Супруга моя, Анастасия Николаевна, из рода графов Воронцовых — из тех, что обеднели, но чести не утратили. Батюшка ее, светлая ему память, при покойной матушке-императрице в больших чинах состоял, да в последние четыре года при новом дворе совсем не у дел остался, с тем в деревне и скончался, ну а наследство уже детям, в том числе и нам перешло. Деток у нас двое, моя радость и утешение: Костик и Аннушка. Малые еще, — со вздохом, но не без отцовской гордости произнёс Толстой. — Одному семь, другой всего четвертый годок пошел. Твои-то, чай, совсем уже выросли? Старшего, помнится, Ильюхой вроде зовут? Небось, вот-вот службу начнёт? А дочка… прости великодушно, запамятовал, как величать, — чай, и вовсе в возраст невесты входит?

— Илья не просто службу начинает, он у меня уже ротой командует, — отозвался Егоров, и в голосе генерала зазвучали суровые, но глубоко теплые нотки. — В мушкетерском Низовском полку служит. Под картечью, под пулями побывать успел, ранен был. За храбрость имеет «Анну» на темляке и Кавалерский Мальтийский крест в петлице. А дочку Настей зовут, тезка твоей супруги, Митя. Ей вот только двадцатый годок пошел, самое время нам бы её с Катариной замуж отдавать да внуков нянчить. Хотя, признаться, у меня и без внуков семейных забот хватает, сыновья-то младшие еще совсем мальчишки. Егорке с Колей по четырнадцать, во Втором кадетском корпусе ума-разума набираются. Ну а младший, Лёшка, — тому только седьмой пошел, в поместье с дворовой ребятнёй по крышам и деревьям лазит да озорует.

— О-хо-хо, вот ведь время-то летит, — со вздохом покачал головой Толстой, искренне дивясь услышанному. — Кажется, еще вчера ты вел своих егерей на штурм, а я при штабе адъютантом под пулями галопировал с донесениями… А нынче у тебя самого сын — ротный командир и кавалер. Стареем, Алексей Петрович, стареем, ничего тут не попишешь. А я ведь, признаться, частенько вспоминаю те годы. Честное слово, золотое время было! Иной раз, когда на душе станет совсем тошно от сухих канцелярских бумаг, достану старый свой военный мундир из сундука, стряхну с него пыль — и точно помолодею на миг…

Договорить он не успел. Тяжелый дормез внезапно накренился, с силой подпрыгнув на глубокой придорожной колдобине, покачнулся на рессорах и, проехав еще несколько саженей, окончательно остановился.

Разговор оборвался. Толстой отодвинул плотную кожаную занавеску окна и, вглядываясь в залитую дневным солнцем улицу и беленый фасад здания, удовлетворенно проговорил:

— Ну, слава богу, кажется, приехали.

Вестовой, Никита Пешков, поспешно спрыгнул с козел, откинул подножку и сноровисто отворил тяжелую дверцу. Едва друзья вышли на свежий воздух, как вслед за большой каретой на трактирный двор, шумно шурша гравием, въехали еще два крытых экипажа с отставными чинами, сопровождавшими генерала.

Заведение немца Миллера являло собою редкий для провинции пример благоустройства: просторный двухэтажный дом с большими окнами был обнесен опрятным палисадом. Едва внушительный поезд замер у крыльца, как двери распахнулись и на пороге показался сам хозяин — плотный, гладко выбритый немец в безукоризненном накрахмаленном фартуке и напудренном парике. С одного взгляда оценив и строгую военную выправку Егорова, угадывавшуюся под простым дорожным платьем, и начальственную, внушительную осанку Толстого, он поспешно сошел с крыльца и согнулся в глубоком, почтительном поклоне: