Наследник двух корон - Владимир Бабкин,Виталий Сергеев Страница 50

Гуляем по городку с Бастианом. У каждого по шпаге. У егеря моего заряженный пистоль под пальто стволом вверх. А со мной уже верный бебут. Он, конечно, просто тесак армейский или, по-уставному, полусабля, но название уже прижилось в нашей экспедиции. Меня тоже за глаза попутчики «наш Бебут голштинский» зовут, или просто «Бебут». «Партийный псевдоним», так сказать. Ну не ухорезом, и на том спасибо. Отрубленное мной волчье ухо у меня через шею на веревочке скрыто висит. Талисман мой, на пару с бебутом.

Проходим у церкви. Какой-то местный скрипач играет что-то жалостливо. Его узкая дорожная скрипочка-пошетта ладно звучит. Но особого прибытка в его шляпе от того нет.

Достаю мариенгрош. Кидаю в шляпу. Скрипач, не переставая играть, поклоном благодарит.

— Любезный, – обращаюсь на немецком, потому как вижу по всем чертам, что играющий – еврей, а идиш тот же немецкий и есть.

— Слушаю пана, – остановив игру, местечковый талант заинтересованно обращается ко мне.

— Мы с моим наставником тоже играем на скрипке и уже соскучились по ней в дороге, – начинаю я, – не позволили бы вы нам поиграть.

— Всегда рад встретить маэстро, но простите великодушно, служба скоро закончится, а мне семью кормить, – со всем видимым радушием отвечает скрипач, опасаясь видно больше не за свой заработок, а за скрипку.

— Новые мелодии, любезный, привлекут зрителей, и вы много что будете с того иметь, – продолжаю торг, отмечая, как на мой порядок слов удивленно поднимается бровь скрипача, – в накладе не останетесь, слово дворянина.

В Польше много дворян из евреев, в Подолии так, наверно, из них каждый второй шляхтич. Свой я или нет – местный Паганини не знает, но уже не может, не оскорбив меня, отказать. Он протягивает инструмент.

Беру скрипочку. Нежно. Худа она боками. Но сработана добро. Встаю рядом с музыкантом, открывая подход прихожан к моему мариенгрошу, сиротливому лежащему в поставленной на снег шляпе. С чего начать?

«Аве Мария…»

Вижу интерес у выбравшихся первыми из церкви прихожан. Чувствуют, что мелодия духовная. В шляпу полетел первый медяк.

Так, теперь Бах. Который Иоганн Себастьян. Может, «Менуэт». Учил в третьем классе музыкальной школы. Не знаю, написал ли уже Бах его, если нет, то не сможет претендовать на авторские. К тому же я сильно импровизирую. Народ собирается. Для здешних мест это удивительная музыка. Даже на пошетте и в моем исполнении. Впрочем, на фоне хозяина инструмента я весьма неплох.

Добавим жару? Мясковский «Мазурка» – произношу я про себя, ибо Мясковский еще даже не родился, но уверен, живущие здесь мазуры узнают свою мелодию.

Народ оживился. Кто-то в толпе пританцовывает на месте.

Вижу у оградки женщину. То ли попадью, то ли монашку. Смотрит сразу и восхищенно, и неодобрительно. Ну так не все же горевать! На ограду храма садится голубка. Я весь в музыке. Давно так не накрывало. Голубка. Внутри все как обмерло. Она дирижирует крыльями. Иринушка? Ну нет, это музыка просто…

«Ланфрен-ланфра, ланта-ти-та…»

Играю и смотрю на голубку. На последних тактах она вспархивает и делает надо мной круг, встречает вторую голубку, почти белую.

Птицы вместе снова садятся на ограду, и как музыка затихает – сизая голубица улетает. У меня течет слеза. Я опускаю руки. Передаю инструмент хозяину. Меня выводят из ступора редкие аплодисменты.