Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 57

— На пол?

— Нет, в философском смысле.

— Всё, молчу.

— Посмотрим.

Я опустила Барсика на диван, но он тут же попытался вернуться ко мне на руки. Пришлось запихнуть его обратно в переноску, которую Орлов оставил у стены. Кот был против. Категорически. Но, к счастью, его возмущение теперь выражалось не криком, а низким утробным бурчанием, похожим на маленький двигатель ненависти. Я защёлкнула дверцу, поставила переноску в угол за креслом и мысленно пообещала Барсику паштет, новую игрушку и, возможно, собственную комнату, если мы все переживём этот день. Он посмотрел на меня так, будто требовал предоплату.

Громов уже двигался к лестнице. Я пошла за ним, стараясь наступать тихо. Получалось ужасно. Старый деревянный пол предательски поскрипывал под моими ногами, а сумка с вещами, оставленная у входа, почему-то казалась теперь последним предметом из нормального мира. В гостиной ещё горел тёплый свет, но у лестницы начинался полумрак. Наверху было темнее. Дом будто не хотел показывать, что там. Или, наоборот, хотел слишком сильно.

— Почему вы не включите свет? — шепнула я.

— Не знаю, кто подключён к сети.

— Даже свет теперь подозрительный?

— Всё подозрительное.

— Оптимистично.

— Реалистично.

Он начал подниматься. Медленно, почти бесшумно, хотя ступени были старые. Я за ним — не бесшумно и не почти. Каждая ступень под моей ногой казалась театральным спецэффектом: скрип, щелчок, ещё один скрип. Если наверху кто-то нас не слышал, то только из уважения к жанру. Громов ни разу не обернулся, но я была уверена, что он слышит каждый мой вдох. И ещё, возможно, то, как я мысленно ругаюсь.

На середине лестницы снова раздался смех. Ближе. Или просто дом так отразил звук.

Я замерла.

Громов поднял руку, приказывая остановиться. Теперь мы стояли на лестнице: он выше, я ниже, между нами две ступени и электрическое напряжение, которого хватило бы питать небольшой район. Я пыталась увидеть что-нибудь в коридоре второго этажа, но оттуда тянулась только темнота. Не полная. Узкая полоска серого света пробивалась из окна где-то в конце, выхватывая часть стены, старую раму, край двери. И на этом краю на секунду мелькнуло что-то белое.

Маленькая рука.

Я не сразу поняла, что вижу. Мозг отказался. Потому что если в старом доме стаи, где только что нашли отцовскую фотографию и где не должно быть никого, вдруг мелькает маленькая белая рука, это не информация, а издевательство над психикой.

— Там ребёнок, — прошептала я.

Громов не ответил. Но его плечи напряглись сильнее.

— Роман.

— Тихо.

— Но…

— Это не ребёнок.

От этих слов стало хуже, чем от любого смеха.

Белое снова мелькнуло. Теперь дальше, за другой дверью. Как будто кто-то маленький перебегал из комнаты в комнату, играя с нами в прятки. Из темноты донёсся шорох, потом тихий стук. Один. Второй. Третий. Ноготками по дереву. Или пальцами по стене.

— Ро-ман, — пропел тонкий голос сверху.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Громов не двинулся.

— Ро-ман, — повторил голос, растягивая имя. — Ты вернулся.

Голос был детский. Почти. В нём была та странная сладость, от которой у нормального человека внутри сразу поднимается ледяной ком. Так в сказках зовут не дети, а те, кто научился ими притворяться.

— Знаете его? — спросила я еле слышно.