Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 6

– А и есть ли, куда возвращать… – пробормотал он, накручивая ус на палец.

Девчушка от этих речей едва под землю не зарылась. Сжалась в комочек, старалась сидеть тихо, как мышка, надеялась, что еще маленько постарается – и вовсе пропадет. А яровчане только плотнее обступали ее со всех сторон.

Ирга ждала, чтобы утопница сорвалась и, как до того на Дана, напала на того, кто поближе стоит. Но первым не выдержал Василь. От рождения добрый да глупый, он растолкал односельчан, поднял девицу на руки да понес к ближайшей лодке. И чужачка, вопреки ожиданиям, не забилась в его объятиях, а затихла и уснула прежде, чем Ирга тоже запрыгнула в судно.

— Серденько! Серденько! Ирга!

Девка вздрогнула и едва не кинулась на Звенигласку, как та на Дана по осени. Она стряхнула ладонь ятрови с плеча и тут только заметила, что наново погнула очелье, которое так долго правила.

— Задумчивая ты, Ирга. Молчаливая…

— Тебе что с того?

Звенигласка вперилась очами в пол. Этими-то очами Василь перво-наперво и начал грезить: огромные и с длиннющими ресницами, что у коровы. У Ирги-то, да и у самого Василя глаза были что щелочки, да к тому ж изогнутые, как у лисицы. А у Звенигласки круглые и синие, как озерцо лесное или как васильковые головки посреди пшеничного поля. По малости Василек спрашивал, отчего мать нарекла его странно. Не Изумрудом, не Лисом, не Листом… в Гадючьем Яре-то с именами просто: высокий – Костыль, младший да неожиданный – Дан, рыжий – Ржан. И вдруг… Василек! Нынче же Ирга глядела на Звенигласку и думала, что мать узрела нечто, им с братом неведомое.

Коса у Звенигласки была русая, как пшеница зрелая. Носила она ее обернутою вокруг лба, и Ирга все дивилась, отчего с такой тяжестью голова не отломится. Верно, в родных Кардычанах слыла Звенигласка красавицей, ну да теперь и спросить не у кого: родных у нее не осталось.

Словом, немудрено, что влюбился Василь еще прежде, чем Звенигласка, поборов пережитый ужас, заговорила. Но это тогда, первые дни после счастливого спасения, девка рта раскрыть боялась. Нынче же поди заставь замолчать! Вот и теперь щебетала, усевшись подле Ирги:

— А как разрешусь, перво-наперво в баньке попарюсь. Горячей-горячей! На острове-то все больше холод да сырость, я к такому непривычна…

«Ну и проваливала бы с нашего острова!» – могла сказать Ирга. Могла, но промолчала. Потому что, как бы сильно ни злилась на Звенигласку, все ж помнила, как привела ее в баньку в первый раз.

Спасенная чужачка спала крепко – криком не разбудишь! Ирга ждала, что девка от каждого шороха будет вскакивать, но ошиблась. Василь сидел подле найденки, положив широкую мозолистую ладонь ей на темя, и девка дышала ровно и глубоко. Стоило убрать руку – начинала трепыхаться. У Ирги же словно ледышка под сердцем смерзлась от эдакого зрелища, и она в тот день переделала все дела, что откладывала с лета: и прорехи в одеже зашила, и стол выскоблила, и в погребе прибралась. Так время до вечера и пролетело.

К закату же истопили печь и осторожно разбудили чужачку. Оно и отмыть гостью не мешало бы, да и самим отмыться, но важнее иное. Когда является на свет новое дите, его трижды вносят и выносят из раскаленной бани. Совсем хорошо, если сразу в баньке роженица и разрешится, но всякое случается, и иногда обряд свершают через день-два, а то и через целый месяц, когда младенец окрепнет. Если кто из семьи надолго покидает родные края, поди угадай, сам вернулся али сила нечистая облик родича приняла? Тоже, ясно, ведут в баню. А ежели кто сделал навет и божится, что видал, как сосед оборачивается в зверя или как колдует супротив деревни, то в той самой баньке железным прутом могут кости пересчитать. И тому, на кого навет, и тому, кто видел. Так-то оно верней. Найденку тоже первым делом следовало отвести в баню, дабы проверить, с добром или с худом явилась.