Сотня: Казачий крест. Смутное время. Забытый поход - Эльхан Аскеров Страница 6

— Мать, а где мы сейчас? – решившись, тихо спросил парень.

— Так Кубань это, – развела женщина руками.

— А станица как называется? – задал Матвей следующий вопрос.

— Так кореновские мы. Станица Кореновская это. Отродясь тута жили. Неужто не помнишь?

— Нет, – коротко мотнул Матвей головой и, оттолкнувшись от скворечника, попытался шагнуть к дому.

Но ноги опять подвели, и парень едва не грохнулся на землю. Настасья успела подхватить его за пояс и, вздыхая, повела к дому. Неожиданно Матвей услышал до боли знакомый звон и, оглянувшись, тихо спросил:

— Это батя в кузне?

— А кому ж ещё быть, – удивлённо хмыкнула женщина. – С утра у горна стоит.

Заведя парня в дом, Настасья помогла ему улечься и, присев на краешек лежанки, настороженно предложила:

— Матвеюшка, я там окрошки нарубила. Может, поснидать хочешь?

— С квасом? – на автомате уточнил парень.

— Это там, у Москвы на квасе её делают. А мы тут всё больше по-кавказски, на кислом молоке, – усмехнулась женщина. – Но и на квасе бывает.

«Такую я ещё не пробовал», – усмехнулся про себя Матвей и, кивнув, ответил:

— Давай.

Получив в руки широкую глиняную миску с окрошкой и толстый кусок духмяного ржаного хлеба, парень осторожно зачерпнул деревянной ложкой предложенное блюдо и, отправив его в рот, настороженно прожевал. К его огромному удивлению, окрошка оказалась неожиданно вкусной. Прежде ему ничего подобного пробовать не доводилось. Родителей он потерял рано, а бабка готовила обычные блюда, принятые в центральной России. Да и прожила она не долго. Ушла следом за детьми, пережив их всего на три года.

Воспоминания о семье сжали горло парня судорогой, но он усилием воли отогнал тяжёлые мысли и заставил себя вернуться к делам насущным. Выхлебав всё поданное, Матвей перевёл дух и, отдавая миску Настасье, задал следующий вопрос:

— Выходит, меня стукнуло, когда я во дворе с шашкой упражнялся?

— Угу, – коротко кивнула женщина.

— А лет мне теперь сколько? Раз шашкой махал, выходит, и в полевые лагеря ездил. Получается, я в реестре пишусь?

— Так девятнадцать тебе по весне стукнуло. А в реестре ты уж три года как пишешься. Тебя ж в пластунскую команду вписали. Господи, неужто ничего не помнишь?

— Как отшибло всё, – вздохнул Матвей.

— И как батьке в кузне помогал, тоже? – не сдавалась Настасья.

— Ничего, – коротко мотнул парень головой.

— Господи, от же беда-то, – тихо всхлипнула женщина. – Как же ты теперь будешь?

— Главное, на ноги встать. А там посмотрим, – ответил Матвей, судорожно вспоминая, чем в это время занимались пластунские команды и чем ему грозит занесение в казачий реестр.

По всему выходило, что по первому же приказу ему предстояло явиться к месту сбора конно и оружно, и быть готовым к боевым действиям. С учётом того, что лет через пять должна разразиться Русско-японская война, ничего хорошего в этом не было. Особенно с учётом того, что он помнил, чем она закончилась для страны. Местные генералы воевать толком не умели и в итоге умудрились просрать всё, что только можно.

— Ну, дай-то бог, – между тем продолжала вздыхать Настасья. – Батька прошение атаману писал, чтобы тебя не только реестровым, но и мастеровым в реестре писали. Ты ж с малолетства с ним в кузне был. А кузнеца на всю округу лучше отца твоего не найти. Он и кузнец, и оружейник. Всякое умеет. Да и ты от него не отставал. Гриша гордился, мол, сын всю науку у него прошёл, есть кому искусство родовое передать.