В аду нам не рады - Сергей Жарковский Страница 6

Старлей, скрипнув совершенно как поезд тормозит, поворотился «кругом», к Стругацкому передом. Лицо и у него было покрыто испариной. Стругацкий насупился. Он был готов ко всему. Ни на жизнь, а насмерть.

— Видимо, придётся обождать, товарищ Стругацкий, — доложил старлей озадаченно. — Что-то не отвечают. А должны ожидать… Будем ждать указаний.

К этому Стругацкий готов не был. Только не торчать здесь, где ничего нет. Трость у меня хорошая, крепкая, четырёхгранная, подумал он, возьму и как врежу сейчас тебе, Сусанин на задании, поперёк хребта. А что, я старенький фантаст, мне можно. Потом камеру расколотить к едрене фене потщательней, а потом на лестницу, пару гранат вниз, в пролёт, — и прорываться. Врёшь, не возьмёшь, вот только очки предварительно протереть нужно. Опять. И действовать. Смело, решительно, по-большевистски. Как же у них тут душно, сил нет. И Юра, он ведь в машине не усидит, он будет бегать взад-вперёд по морозу снизу-вверх по площади, ему же на работу ещё, а к вечеру скандал поднимет наверняка... Международный.

— Долго я ждать не могу, товарищ старший лейтенант, — сказал Стругацкий строго. — Не на чем и присесть тут!

— Придётся, товарищ Стругацкий, — возразил старлей ещё строже. — Вы паспорт приготовьте заранее всё-таки, — напомнил он.

Стругацкий демонстративно-независимо похлопал себя по груди, сдвинул шапку на затылок, навалился на трость, выдвинул нижнюю челюсть дальше усов и прикрыл глаза. К стенам не прислоняться, по помещению не слоняться.

Неужели же всё-таки из-за Брайтона этого вонючего меня сюда дёрнули? А больше-то — что? Дочь, оптимистка, считала, что да, именно из-за Брайтона. Крыса — что из-за чего-то нашего, специального, потягостней, неизвестного и непредставимого. А на дворе-то перестройка, мать-перемать, на дворе новое мы̀шление! Открытость и свобода! А тягают, как маленького. Надо было Боре позвонить, надо. Почему не позвонил, ведь хотел? Чёрт знает, почему. Не позвонил, и всё... Зачем тогда вообще нас выпускали? Больше никогда, ни в жисть, никуда. Если только в Монголию. Надо было наплевать и не идти. Пусть бы сами являлись, коль у них свербит. Давненько меня не вербовали... Почему-то вспомнилась история с рентгеновскими обысками в квартире покойного «шефа» Иван Антоныча[5]. Сама собой выскочила на поверхность памяти, как поплавок, когда рыба сорвалась. При чём тут это-то, мать-перемать? Не в комитет же вызвали, как Бориса...

Вообще комитетчики любят частные оперативные квартиры. Или отели. Или уж сразу в гости, вдвоём, и от коньячка не отказываются, и сколько нальёшь —столько и выпьют. А сами меня не поили на этих встречах, ни одна сволочь ста грамм не налила... Если б допрос — это бы на Лубянку. Или нет? Зачем сюда, в ЦК?.. Да что я придумываю за них, подумал он вдруг. Да пусть они подавятся. Это же вообще всё моча, кто вызвал, зачем вызвал, почему вызвал, — настоящий-то вопрос, серьёзный, мирового уровня философский вопрос таков: где у них тут сортир?

Больше получаса я не выдержу, это точно. А то и меньше не выдержу... Хоть бы табуретку поставили, суки, хоть бы ящик из-под пива. Пьют же они здесь наверняка, невозможно ведь сидеть в этих стенах и не пить запоем! Не закинуть ли нитроглицеринчику? Или валидолу? Валидол вкусней.