Графиня Фортескью - жена фермера - Эва Гринерс Страница 61

Лихорадка билась в могучем теле Громобоя, и его глаза, обычно ясные и умные, затягивала туманная пленка страдания. Себастьян мрачнел, наблюдая за мной, а я чувствовала, как ледяные пальцы отчаяния сжимают мое сердце.

— Эйлин…- сказал он как-то, не скрывая того, что ему больно всё это видеть, - по-моему пора остановиться и попрощаться с ним.

В этот момент я похолодела от ужаса. Прощание. Это слово, нетвратимое и безжалостное, пронеслось в моей голове. Прощание с Громобоем... После всего, через что мы прошли? Я не могла этого допустить. Я вспомнила старые, почти забытые знания, когда я только-только начала работать с лошадьми. Как-то наш ветеринар лечил одну из лошадей особенными "компрессами". Я попросила горячей глины, смешанной с отварами горьких трав, и стала сама, осторожно, по несколько раз в день, обмазывать больное плечо бедняги Громобоя.

Ах, если бы у меня были антибиотики! Но их ещё не изобрели. Впрочем…

Однажды вечером, когда я сидела на своем деревянном помосте рядом с его стойлом, вдыхая запах больного животного и сырой соломы, что-то щелкнуло в моей памяти. Этот запах… Он был смутно знаком. Он вытащил из самых глубин моего сознания обрывок далекого детства, когда мы жили на окраине нашего маленького городка и у нас было своё крошечное хозяйство: несколько кур и корова.

Картинка всплыла так ясно, словно это было вчера: я, совсем еще девчонка, стою у порога ветхой избушки знахарки, к которой обратилась мать, потому что заболела наша корова. Без неё нам было бы совсем худо.

Сгорбленная старушка, пахнущая травами и дымом, велела мне принести заплесневевший хлеб. Я помню, как она соскребала сизо-зеленый пух с черствой краюхи в глиняную миску, заливала отстоянной водой и что-то шептала. А потом сказала фразу, которая впечаталась мне в память: «Гниль гниль и выгоняет. Жизнь цепляется за жизнь». И корова наша тогда выжила.

Эта мысль обожгла меня. Это был шанс, безумный, призрачный, но единственный. Я тут же позвала Салли. Объяснила ей, что нужно делать, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. Испечь темный, ржаной хлеб, смочить его и положить в самое сырое и теплое место в погребе, накрыв влажной тряпицей и ждать появления нужной серой плесени.

Салли смотрела на меня с недоумением, но спорить не стала - отчаяние в моих глазах было красноречивее любых слов.

Следующие несколько дней были пыткой ожиданием. Я наблюдала, как Салли каждый день спускается в погреб, как на ее лице отражается то разочарование, то проблеск надежды. Наконец, на четвертый день она принесла мне сверток. Развернув тряпицу, я увидела то, что нужно: хлеб густо покрылся бархатистой плесенью нужного сине-зеленого цвета.

Дальше я действовала почти на ощупь, восстанавливая в памяти действия старой знахарки. Я попросила Салли принести мне кипяченой и остуженной воды, чистую льняную ткань и ступку. Аккуратно, стараясь не дышать, я соскоблила драгоценную плесень в ступку и тщательно растерла ее с небольшим количеством воды до однородной кашицы. Затем долила еще воды и оставила на час. Получилась мутная, пахнущая землей и сыростью жидкость. Это был мой спасительный настой. Я несколько раз процедила его через плотную ткань, пока он не стал чище.

Я понимала, что рискую. Но риск потерять Громобоя был несоизмеримо выше. Взяв миску с теплым овсяным киселем, который конь еще мог есть, я влила туда порцию своего лекарства. Подойдя к Громобою, я долго гладила его по шее, заглядывала в его помутневшие глаза и тихо шептала, уговаривая его, обещая ему бескрайние луга и ветер в гриве. Он долго принюхивался к миске, но в конце концов, поддавшись моим уговорам, медленно и без особого энтузиазма принялся за еду.