Сколько волка ни корми - Карина Володина Страница 66

— В деревни лезет? – озадаченно переспрашивает Вран. – А умеют так русалки?

— Русалки всё то же самое умеют, что и остальные, – усмехается Бая. – Или ты думаешь, что привязаны они к водоёмам своим? Не больше, чем люди к домам своим привязаны. Но с теми, кто своего в тебе признаёт, двоедушника, всегда язык общий можно найти, договориться, чтобы далеко он так не забирался, да умаслить, чтобы бабку очередную деревенскую, из-за старости страх последний перед лесом потерявшую, с миром отпустил – а Рыжка не хочет с нами разговаривать, будто…

— Будто что?

Бая вздыхает.

— Не знаю, Вран. Будто мешает ей что-то. Уже и имя её родное назвали, уже что-то да должно было в голове её повернуться – а всё по-прежнему осталось…

Новую песню Рыжка затягивает – и опять Вран как в деревне своей оказывается. Должно быть, слышала Рыжка, когда в чреве материнском была, завывания ведуньи общинной – так же, как и имя Латуты слышала. А завывала ведунья всегда на славу. Такое при всём желании не забудешь.

Ведунья…

— К старикам, говоришь, Рыжка неравнодушна? – тянет Вран, провожая Рыжку взглядом.

— Есть за ней такое, – отвечает Бая. – А что?

Появляется у Врана догадка одна – глупая, возможно, догадка, наивная слишком, чересчур на разум русалки сбрендившей полагающаяся, – но почему бы не попробовать? Совершил Вран уже два поступка выдающихся, за которые его к лютам со скрипом, но подпустили – может быть, настало время и третий совершить?

— А скажи мне, красавица, – Вран голову к Бае поворачивает, и снова что-то головокружительное в глазах её мелькает, когда произносит он это «красавица» игривое, – скажи мне, Бая, до какого времени тебя воздухом твоим свежим подышать отпустили? До вечера, может, вдохов наберётся или даже до ночи?

— До заката, думаю, не наберётся, красавец, – хмыкает Бая. – Не то чтобы действительно отпускал меня кто-то. Сама я себя отпустила.

— А, ну если сама себя… – улыбается Вран. – Если сама себя, то почему же до заката не наберётся? Строга ты слишком к себе, Бая, совсем ты о себе не заботишься. Воздух весенний – он полезный самый, в нём природа возрождается и дарами всех желанными одаривает – разве не хочешь ты…

— Вран, – перебивает его Бая, прищурившись. – Что ты опять задумал?

— Почему «опять»? – невинно спрашивает Вран. – Ничего я, вроде бы, до этого не задумывал. Просто поручения матери твоей выполнял да старшего своег…

— Вран.

— Пойдём со мной – и я всё тебе расскажу, – говорит Вран, уже зная: пойдёт.

— Куда?

— Вот как только двинемся – так и начну. Давай, давай, красавица. Соглашайся. Что толку на месте стоять? Ничего красивого в этом болоте нет, грязь одна да песни рыжкины. Я тебе другую песню спою – заслушаешься, сама не заметишь, как луна солнце сменит. Хочешь же ты что-то дельное наконец послушать, надоели тебе, наверное, зануды из племени твоего? Ничего, потерпи немного – скоро я к вам приду, каждый день тебя развлекать буду. Скоро же приду, правда? Ничего тебе Лесьяра о том не сообщала?

Говорит всё это Вран, плавно говорит, как умеет, одно слово в другое перетекает, – а сам легонько Баю за плечи в сторону леса подталкивать начинает. Как Зиму – да не так немного. Зимины-то плечи Вран спокойно сжимал, уверенно, уже пинка ей под зад был дать готов, так спровадить её хотелось, – а Баю он бережно держит, осторожно, словно драгоценность она какая. Впрочем, почему «словно»? Драгоценность она и есть – сколько в своей деревне девок Вран повидал, сколько лютиц здесь юных встретил, а с Баей ни одна из них и близко даже не стояла. Чудо это какое-то, что вообще такие девушки на свет появляются – не должна безупречность подобная невозмутимо так по свету белому ходить да ночью своей улыбкой лес тёмный озарять, невозможно это, чтобы улыбка такая к Врану обращена была, – но происходит всё-таки, раз за разом происходит.