Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель Страница 67

Я бросила тряпку, вскочила.

Надо записать. Надо начертить.

Я уже сделала шаг к двери, когда остановилась.

Полы. Я смотрела на разводы, которые оставила, на недомытый угол, на ведро с мутной водой. Полы.

— Стоп, Мира, — сказала я вслух.

Голос прозвучал глупо в пустой кухне. Но я продолжила.

— Сначала дом. Потом сарай.

Я стояла посреди кухни, сжимая тряпку. Хотелось бросить всё и бежать к чертежам. Но я вспомнила, как Григорий молчал, но не ругал за всё. Он дал мне шанс. Дом — это его дом. Я должна.

Я выдохнула, опустилась на колени и продолжила мыть пол.

Закончила я через час. Полы блестели, пыль была вытерта, посуда вымыта. Я выпрямилась, оглядела кухню. Чисто. Не так, как убирались в академии, но гораздо лучше, чем вчера.

В дверь постучали.

Я открыла. На пороге стояла женщина. Лет пятидесяти, в чистом, но старом платье, с узелком в руке. Лицо усталое, морщинистое, но глаза живые, светлые.

— Здравствуйте, — сказала она. — Меня Григорий Ильич нанял. Кухаркой. Велел приходить.

— Здравствуйте, — я отступила, пропуская её. — Проходите.

Она вошла, оглядела кухню и поставила узелок на лавку.

— Меня Леной звать. А вас?

— Мира.

— Красивое имя, — она улыбнулась. — Редкое.

Я не знала, что ответить. Стояла, смотрела, как она осматривает кухню, открывает шкафы, проверяет запасы.

— Григорий Ильич сказал, вы его племянница. Из деревни приехали?

— Да, — сказала я.

— И родителей нет?

— Нет, — сказала я. — Опекуны умерли.

Она помолчала, посмотрела на меня внимательно.

— У меня тоже никого нет, — сказала она. — Муж в работный дом сдал. Детей выходила, а он... ну, да что уж.

Она отвернулась, начала разбирать продукты.

Я смотрела на её спину. Худую, согнутую. Она говорила спокойно, будто о погоде.

— Худые вы, барышня, — сказала она. — Болели, поди?

Я кивнула, не вдаваясь в подробности. Пусть думает, что я слаба здоровьем. Так будет проще.

— Ничего, — сказала Лена. — Я вас откормлю. А то кожа да кости.

Она улыбнулась мне.

— Вы, барышня, чай будете? Я сейчас поставлю.

— Буду, — сказала я.

Я пила чай. Лена хлопотала у печи, ставила жаркое. Пахло луком, мясом, чем-то родным. Как у стариков. Я сидела, смотрела на её руки — быстрые, ловкие, привыкшие к работе. Она резала, мешала, сыпала специи. Всё само собой, без усилий.

— Как же так получилось с вашим мужем? — спросила я.

— А так, — она пожала плечами. — Сыновья выросли, разъехались. А мужу молодая приглянулась. Зачем ему старая? Вот и сдал. Чтоб не мешала.

Она достала кастрюлю, поставила на плиту.

— Там, в работном доме, не жизнь, — сказала она. — Конечно, кормят, но работа тяжёлая. И люди... всякие. Григорий Ильич говорит, на полгода нанял. А там, может, и продлит. Если всё хорошо будет.

После чая я вышла на крыльцо подышать. Вскоре к дому подъехала телега — та самая, что вчера привозила жесть. Парень сидел на козлах, с ним ещё двое.

— Здравствуйте, барышня, — сказал он, спрыгивая на землю. — Тут Григорий Ильич велел доставить. Лампы, стол, материалы.

Он показал бумагу.

— Распишитесь, что приняли.

Я взяла бумагу, посмотрела. Внизу — строчка для подписи. Я вспомнила вчерашний крестик.

— Давайте, — сказала я.

Я взяла перо, поставила крестик. Небрежный, какой поставила бы неграмотная женщина. Парень кивнул, забрал бумагу.