Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 69

Мирослава слушала, кивала, и лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным. Только глаза, тёмные, внимательные, иногда сужались, но она не перебивала, не задавала лишних вопросов. Когда Катарина замолчала, выдохнув последние слова, Мирослава вздохнула, покачала головой.

— Эх, дочка, — сказала она тихо. — Молодая ты ещё, глупенькая. Не понимаешь.

— Чего не понимаю? — Катарина смотрела на неё с надеждой и страхом одновременно. В груди колотилось сердце — сейчас, сейчас она скажет что-то важное, что-то, что всё объяснит.

— Мужчины, они такие, — Мирослава говорила ровно, будто о погоде или о том, какие пироги сегодня пекла. — Особенно молодые. В них сила играет, кровь кипит. Иногда они жестоки бывают. Это не со зла, это от натуры. Показатель силы, понимаешь? Чем сильнее мужчина, тем больше в нём этого... зверя.

Катарина смотрела на неё и не верила своим ушам. Не верила, что свекровь, женщина, мать, может говорить такое. Может оправдывать то, что с ней делают по ночам.

— Но он же... он же меня... — прошептала она, и голос её сорвался. — Разве это нормально?

— Нормально, дочка, — Мирослава погладила её по голове, как маленькую, и этот жест, такой ласковый, такой обнадёживающий, вдруг стал страшным. — Для первого времени нормально. Ты потерпи. Твоё дело — направить его, смягчить. Лаской, заботой, едой вкусной. Родишь ему детей — он и остепенится. Мужики с детьми другими становятся, мягче.

— А если... если не станет? — голос Катарины дрожал, слёзы уже текли по щекам, и она не вытирала их. — Если я не хочу так? Если я боюсь?

Мирослава вздохнула, посмотрела на неё с лёгкой укоризной, как смотрят на ребёнка, который не хочет есть горькое лекарство.

— А что ты хочешь, дочка? Чтоб я мужа своего заставила взрослого сына выпороть? Чтоб он его из дома выгнал? А тебе что с того? Одна останешься, с позором, с клеймом «неугодная жена». Кто тебя потом возьмёт? Никто. Или к родителям вернёшься? А они тебя примут? Они за тебя выкуп получили, назад не возьмут — себе дороже.

Каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами отчаяния. Катарина слушала и чувствовала, как рушится последняя надежда. Такая тоненькая, хрупкая — разбилась вдребезги.

— У тебя есть всё, — продолжала Мирослава, и голос её стал мягче, почти ласковым. — Дом, достаток, муж молодой, здоровый. Терпи. Рожай. Всё образуется. Я через это прошла, и ничего — жива, здорова, мужа уважаю, теперь, и он меня. Время нужно, дочка. Время и терпение.

Катарина молчала, глядя в одну точку — на пляшущие в печи огоньки. Внутри у неё всё рухнуло. Холодная, ледяная пустота разлилась по груди, по животу, по рукам, по ногам. Она стала тяжёлой, как камень, и такой же неподвижной.

— Ты побудь тут, отдохни, — Мирослава поднялась, оправила юбку. — А я пойду, распоряжусь. Вечером муж вернётся, ты уж встреть его ласково, не сердитым взглядом. Поняла?

Катарина кивнула, не в силах говорить. Губы не слушались, язык прилип к нёбу.

Мирослава вышла, и дверь за ней затворилась с мягким, уютным стуком. А Катарина осталась сидеть в этом тёплом, пахнущем травами аду, глядя на огонь, который плясал в печи, и не видя ничего. В голове было пусто и звонко. Только одна мысль билась, как птица в клетке: никто не поможет. Никто. Даже они.