Восхождение - Николас Биндж Страница 7

— Ну, сыграем? – предлагал я.

Гарольд пожимал плечами или хмыкал – ладно, мол, давай. Разделывался он со мной безжалостно, в мгновение ока, и всякий раз создавалось впечатление, что ему скучно до чертиков.

— Похоже, мозги тебе не ампутировали, – как-то пошутил я, потерпев поражение после шести ходов.

— Это тут совершенно ни при чем. Ни при чем, Бен. Все было подстроено. Подстроено, понимаешь?

Во время второй недели пребывания в Эпсоме я стал свидетелем одного из психических припадков Гарольда. Он начал трястись, словно в страшном ознобе, и забормотал:

— Они не понимают, как это действует, – вот в чем проблема. В непонимании! Они не понимают, как это действует на муравьев…

Я бросился его успокаивать, однако шепот сменился криками, а затем визгом, и Гарольд вскочил на ноги.

— Они не понимают, как это действует на муравьев!

Мне оставалось лишь бессильно наблюдать, как санитарки, ухватив брата за руки, увели его по коридору в палату, где сделали укол шприцем с длинной иглой. Я шел следом, надеясь хоть чем-то помочь.

Раньше мне не доводилось бывать в палате Гарольда. Обстановка там оказалась скромной: в центре стояла стандартная больничная койка, на подоконнике – цветы. Довольно уныло, и ни малейшего отпечатка личности брата. После укола он погрузился в сон, и я долго сидел у его постели.

Из личных вещей я заметил в палате лишь небольшой кожаный портфель в углу. Медсестры сообщили, что с ним Гарольд поступил в лечебницу и страшно расстраивался, если его пытались унести. Через несколько часов добровольного дежурства я наконец поддался любопытству и открыл замочек. Внутри лежала фигурка, вырезанная из куска мыла, «Буря» Шекспира и толстая, небрежно перетянутая бечевкой пачка бумаг.

Грубая фигурка из мыла на самом деле оказалась композицией, представляющей мать и дитя. Не шедевр, сделана явно на скорую руку и без особого внимания к технике.

«Бурю» явно много раз перечитывали – страницы были загнуты, помяты и заляпаны. Впрочем, текст сохранился без особых помарок, за исключением одного места, в самом конце второй сцены первого акта, там, где Просперо говорит Ариэлю:

Свободен будешь ты,

Как горный ветер, но в точности

Исполнишь повеления мои…

Эти три строки были выделены и подчеркнуты, а затем еще несколько раз жирно обведены. Из-за этих пометок весь остальной текст почти не читался, однако отмеченные слова бросались в глаза.

Я взял в руки пачку бумаг, и сердце бешено заколотилось. Вверху первого листа значилось: Дорогая Харриет! Быстро пролистав остальное, я убедился: передо мной письма, адресованные моей дочери. Пробежался по датам, благодаря бога, что Гарольд всегда их тщательно проставлял. Привет из девяносто первого года… Сотни страниц, и все они были связаны с теми тремя письмами, которые до нас дошли.

Я хотел забрать бумаги с собой, однако едва успел положить их в сумку, как Гарольд заворочался в постели. Я замер, чувствуя себя воришкой, будто, войдя в комнату и открыв портфель брата, предал его доверие.

— Бен… – прошептал он.

Я подошел к кровати и глянул в затуманенные глаза на изможденном бледном лице.

— Я не смог, Бен. Пытался, но… Мне не хватило силы.

Я наклонился над ним, и он стиснул мою руку холодными липкими ладонями.

— Все хорошо, Гарри. Я здесь, с тобой.