Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 73

Он отвернулся. Мысли его были далеко, там, за садом. Он думал о ней. Думал, что сейчас поест, поговорит с отцом и сразу побежит в сад, к рябине. Может, она там? Может, ждёт? Он почти физически чувствовал, как бьётся её сердце. И улыбнулся своим мыслям.

Скоро. Очень скоро.

А Радослав смотрел ему вслед и улыбался. Улыбался так, что у самого скулы сводило. Внутри у него всё дрожало — от страха, от ненависти, от липкого, чёрного ощущения в груди.

Он вернулся. Теперь всё начнётся заново. Но Радослав был готов. Он уже придумал, что скажет, как поведёт себя. Главное — не выдать, не показать правду. А правду никто не узнает. Никто.

Он постоял ещё немного на крыльце, глядя на дверь, за которой скрылся брат. Потом сплюнул в пыль и пошёл по своим делам.

* * * * *

За ужином Данияр еле дождался, пока мать наконец отпустит его. Она всё крутилась вокруг, подкладывала пироги, расспрашивала про службу, про еду, про то, не мёрз ли он в походах. Гаяна вертелась под ногами, лезла с расспросами. Даже Радослав заглянул на минутку — спросил, не надо ли чего, и снова исчез.

Данияр отвечал односложно, кивал, улыбался, а сам только и ждал момента, когда сможет уйти. К отцу. Поговорить о главном. О том, ради чего он ждал целый год. О ней.

Наконец мать, заметив его нетерпение, вздохнула:

— Ладно, иди уж. Вижу, не терпится тебе с отцом потолковать. Только потом зайди, я тебе рубаху свежую приготовила.

Данияр чмокнул её в макушку и почти бегом направился к отцовской горнице. Сердце колотилось — он корил себя за эту мальчишескую дрожь, но ничего не мог с собой поделать.

Богояр был там. Сидел за столом, разбирал какие-то бумаги, но при появлении сына поднял голову. Взгляд его был тяжёлым, словно он уже знал, о чём пойдёт речь, и это знание тяготило его.

— Садись, — кивнул он на лавку.

Данияр сел напротив. Горница была большая, холодная — даже в середине лета здесь не топили, и воздух казался спёртым, тяжёлым. Тяжёлая дубовая мебель, резные лавки. Пахло воском и старой кожей. Здесь всё дышало основательностью, незыблемостью родового уклада. И сейчас эта незыблемость давила на плечи.

— Отец, — начал Данияр, и голос его дрогнул от волнения. Он не стал тянуть — выложил всё сразу, пока не передумал: — Я за тем же и пришёл. Помнишь наш разговор год назад? Я тогда просил благословения на женитьбу. На Параскее.

Богояр молчал. Смотрел куда-то в сторону, в окно, за которым зеленел сад. Тот самый сад, где всё начиналось.

— Помню, — сказал он наконец глухо.

— Я вернулся, — продолжал Данияр, подаваясь вперёд, и глаза его, тёмные, блестящие, горели. — И хочу просить тебя снова. Я люблю её, отец. Всё это время только о ней и думал. Ты обещал поразмыслить. Вот я и пришёл за ответом.

Он замолчал, ожидая. В горнице было тихо — только муха билась о стекло да где-то далеко замычала корова.

Богояр повернулся к нему. Лицо его было серым, усталым, глаза смотрели тяжело, как будто он собирался сказать что-то, от чего самому больно.

— Нет её здесь, — сказал он. — Уехала прошлой осенью и больше не приезжала.

Данияр вздрогнул, подался вперёд, не веря.

— Не приехала на текущий сезон?

— В Низину, говорят, подались. С матерью. — Богояр помолчал, потом добавил, глядя в стол: — И не пара она тебе, сынок. Совсем не пара.