Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 74

— Терпимо.

— У вас «терпимо» значит «можно ещё подраться и поднять дом на рога».

— На рога нет. Я не олень.

— Очень смешно. Садитесь.

— Что?

— Садитесь. Вот кресло. Пока вы проверяли окно, у вас лицо стало цвета старой стены. Я не хочу, чтобы вы рухнули в моей комнате. У меня нет акта на падение альфы на ковёр.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом, видимо, решил, что спорить с женщиной, которая сегодня попала коробкой в кровяной обруч, бессмысленно, и сел в кресло у окна. Кресло жалобно скрипнуло, но выдержало. Я достала из сумки бутылку воды, протянула ему. Он взял.

— Вы теперь будете меня лечить?

— Нет. Я буду следить, чтобы вы выполняли рекомендации врача. Это разные вещи.

— Почему?

— Лечить - это забота. Следить - контроль. Мне сегодня ближе контроль.

— Понятно.

— И не улыбайтесь.

— Я не улыбаюсь.

— Внутренне.

— Возможно.

Я села на край кровати. Барсик под покрывалом зашевелился, высунул морду, увидел Громова, издал короткое недовольное «мяк» и спрятался обратно. Вот кто умный. Увидел проблему - под одеяло. Почему люди так редко пользуются очевидными решениями?

Несколько секунд мы молчали. За дверью проходили люди. Где-то в доме тихо скрипнули половицы. Огонь из камина в гостиной давал слабый оранжевый отсвет в коридоре. Я чувствовала Громова через связь почти так же ясно, как видела его: сидит в трёх метрах, боль в плече приглушена, но есть; напряжение никуда не делось; усталость глубже, чем он показывает. Я не хотела это чувствовать. У меня не было на это согласия. Ни в одном акте, даже у Павла Игоревича, не было пункта: «гарант обязуется постепенно замечать, когда связанному объекту плохо, и злиться, если он врёт».

— Как это отключить? - спросила я.

Он понял сразу.

— Никак.

— Совсем?

— Пока связь активна - нет.

— Вы чувствуете то же самое?

— Не то же. Больше.

Мне стало неприятно.

— Насколько больше?

Он отпил воды. Помолчал.

— Я чувствую, где ты. Если тебе больно - чувствую. Если боишься - чувствую. Если злишься - тоже.

— Тогда вам, наверное, сейчас весело.

— Нет.

— А что ещё?

— Запах. Пульс. Иногда настроение раньше, чем ты говоришь.

Я встала.

— Великолепно. Просто великолепно. То есть моя личная жизнь теперь транслируется в ваш внутренний радиоприёмник?

— Не всё.

— А что не всё? Мысли? Спасибо, щедрость небес!

— Лиза.

— Елизавета Андреевна.

— Елизавета Андреевна, - поправился он без спора, и это сбило мне злость на полшага. - Я не выбирал это. И не лезу туда специально.

— Но всё равно чувствуете.

— Да.

— А я? Я тоже буду чувствовать больше?

— Возможно. Если связь усилится.

— А она усилится?

Он не ответил.

Я закрыла глаза.

— Ненавижу ваши паузы.

— Да.

— Это был не вопрос.

— Я знаю.

— Что значит «если усилится»?

Он посмотрел на окно, за которым окончательно темнело.

— Первые сутки связь обычно нестабильна. Дальше она либо слабеет, если контур ложный, либо закрепляется, если есть настоящая совместимость.

— Настоящая совместимость, - повторила я. - Вот так спокойно. Как анализ крови.

— Для старых контуров это почти анализ крови.

— Роман.

— Что?

— Я не хочу быть вашей настоящей совместимостью.

Он перевёл взгляд на меня. И впервые за вечер в нём не было ни тени насмешки.

— Знаю.

— Не «знаете». Понимаете?

— Понимаю.

— Мне не нужен альфа. Мне не нужна стая. Мне не нужны древние правила, где моя кровь решает больше, чем я сама. Мне не нужен мужчина, который может чувствовать мой пульс и решать, что ему лучше знать, где мне безопасно. У меня была жизнь. Дурацкая, скучная, с кредиткой в минусе, с котом, с начальницей-гарпией, но моя. А теперь каждый человек вокруг говорит так, будто семь дней - это просто процедура. Но это не процедура. Это семь дней моей жизни, в которую все вломились без стука.