Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 8

Погляди кто на девок издали, только похвалил бы: и работа у них спорится, и домашние хлопоты делят поровну, и друг дружку не обижают. Вот и во двор вышли каждая со своим делом: Звенигласка несла ковши да тряпки, Ирга же, натянув рукав на ладонь, взялась за котелок.

— Давай я! – потянулась ятрова.

— Еще тебе что дать? Не тронь тяжесть.

Без вины виноватая, Звенигласка плотно сомкнула губы, а у самой глаза на мокром месте. Когда же девки вошли в предбанник и скинули одежу, ее, видно, тоже одолели воспоминания.

— Ирга, – позвала найденка.

Та как раз смешивала горячую воду с холодной и, отвлекшись, едва не ошпарилась. Зыркнула зверем:

— Ну чего тебе?!

Звенигласка оплела руками беззащитный живот: всего больше стремилась от дурного взгляда защитить дите.

— Отчего злишься на меня?

Спросила тоже! Кабы Ирга сама знала, давно бы обиду отпустила! Но обиды ведь и не было. Всем Звенигласка хороша: тиха, скромна, заботлива. А Василька любила – страх! К концу зимы, помнится, брат провалился под лед и захворал, так женушка от него ни на шаг не отходила, ночей не спала, все следила, не кашлянет ли лишний раз. А тот и рад! Знай стонал да указания к похоронам раздавал. У Ирги с ним разговор короткий: залила б в глотку большую чашку горечь-травы да печь растопила докрасна. Все в Гадючьем Яре так лечились, и никто еще не жаловался. А кто жаловался, тому вторую чашку вара готовили. Но Звенигласка любимого пожалела и пытать не дала, носилась вокруг него, как вокруг дитяти малого.

Да и Иргу найденка не уставала благодарить за спасение. Едва только в Яре обжилась, принялась вышивать да продавать узорные платки и кики. Заработала – и перво-наперво Ирге праздничный передник подарила. Прими, мол, не побрезгуй. Ирга тогда на него глядела и в толк взять не могла: отчего же так тошно сделалось?

— Не злюсь, – буркнула девка. – Ерунду не мели. Подай вон ковш.

Звенигласка продолжила:

— Тебе ажно глядеть на меня невмоготу.

— Ну, гляжу ж как-то, не померла пока.

Звенигласка стиснула ковш тонкими пальцами, но не отдала, а неуклюже опустилась на лавку:

— Мне иной раз кажется, что померла… – Она вскинула на подруженьку ясные синие очи. – Что день за днем умираешь, когда меня в своем доме видишь.

Ирга фыркнула:

— Да разве ж это мой дом? Это теперь ваше с Василем гнездышко, а я… приживалка.

Она быстрым шагом пересекла предбанник, взялась за ковш, но Звенигласка вцепилась в рукоять так, что пальцы побелели.

— Неправда! – крикнула она. – Никто такого не говорит!

— Ты, может, и не говоришь. Ты одна, может, только…

Ирга рванула ковш на себя, но Звенигласка и тут не отпустила.

— Кабы не ты, я б давно утопницей стала. И… – она сжала локтями необъятный живот, – и Соколок тоже стал бы!

Ирга отшатнулась. Задела и перевернула ведра, сама едва не упала:

— Вы что же… Имя уже ребеночку дали?

Звенигласка зарумянилась:

— Вчера к Шулле ходили. Она живот помяла и… Мальчик будет. Наследник.

— Наследник, – горько повторила Ирга.

А в глазах потемнело. Ничего в этом доме у нее не осталось. Ни лавки у печи, ни сундука девичьего, чтоб ни с кем делить не пришлось, ни… брата. Все отняла у нее Беда. Беда, которую Ирга сама же в избу и притащила, как Лихо на шее.

— Ирга? Ирга, серденько!

Верно, страшен стал у Ирги лик, раз ятрова подскочила, невзирая на пузо, за руку ее к лавке подвела да холодной водицей на темя плеснула. Опустилась на колени, все в глаза норовила заглянуть, прочитать в них что-то. В ушах у Ирги звенело. Ничего-то у нее, у кукушонка, не осталось. Ничего!