Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 83

Потом Светлана отстранилась, вытерла слёзы с её щёк — свои и её.

— Ладно. Поезжай. Только будь осторожна. И помни: что бы ни случилось, у тебя есть я. Всегда.

Параскея поцеловала её в морщинистую щёку.

— Спасибо, матушка.

Через час она уже шла к околице, где пастух согласился подвезти её до усадьбы за медяк. В узелке — краюха хлеба. В сердце — надежда пополам со страхом, но надежды было меньше. Она ехала не за счастьем. Она ехала за правдой.

* * * * *

К усадьбе Параскея подошла, когда луна уже высоко поднялась над лесом. Ночь была светлая, серебряная, тихая. Августовская, ещё теплая, ночь пахла мёдом, цветущими травами и нагретой за день землёй. Где-то далеко брехали собаки, в саду пели соловьи — надрывисто, страстно, как будто тоже хотели кому-то признаться. Параскея обошла усадьбу стороной, туда, где за оврагом начинался сад. Здесь, в зарослях ивняка, был лаз — узкий проход под тыном, которым в детстве пользовались местные мальчишки. Она узнала о нём случайно, подглядела когда-то.

Лаз оказался цел. Параскея протиснулась, царапая спину о сучья, и оказалась в саду.

Сад спал. Старые яблони стояли, как стражи, их густая зелёная листва почти не пропускала лунный свет. Луна заливала всё холодным серебром, делая тени длинными и чёткими. Пахло яблоками — ещё зелёноватыми, но уже налившимися, — и ночной свежестью. Параскея пробиралась между стволами, стараясь не шуметь, и сердце её колотилось где-то в горле, заглушая даже соловьиные трели.

Вот и старая перекошенная рябина, почти у стен усадьбы. Сейчас она стояла зелёная, вся в листве, и только первые, едва тронутые желтизной гроздья начинали краснеть на верхних ветках. Отсюда было видно окно Данияра. Второй этаж, горница, где он ночевал в прошлом году. Занавески задёрнуты, но свет пробивается — тонкая полоска под ставнем.

Он дома.

Параскея замерла, прижавшись спиной к шершавому стволу. Ноги дрожали, руки похолодели, хотя ночь была тёплой. Сейчас или никогда. Она сорвала первую попавшуюся гроздь — ещё зелёную, жёсткую, — размахнулась и бросила в окно. Ягоды стукнули по створкам, рассыпались. Тишина. Никто не вышел.

Она бросила ещё одну. Ещё. Руки тряслись, слёзы подступали к глазам, но она сдерживалась — не сейчас. Не здесь. Не перед ним.

Наконец ставень приоткрылся. В проёме показалась тень. Данияр высунулся, вглядываясь в темноту. Параскея затаила дыхание, вжавшись в ствол.

— Кто здесь? — негромко, но твёрдо спросил он.

Она не ответила. Только снова бросила гроздь — прямо в него. Ягоды ударили в грудь, посыпались на подоконник.

Данияр вгляделся, и вдруг его лицо изменилось. Сначала непонимание, потом удивление, потом — шок. Он узнал её.

— Ты?.. — голос его дрогнул, сорвался. — Параскея?

Она молчала, только смотрела на него снизу вверх, и в лунном свете он видел её лицо — бледное, с огромными, глубокими глазами, с рыжими волосами, выбившимися из-под платка. Она смотрела прямо, не отводя взгляда, и в этом взгляде была такая сила, какой он раньше в ней не замечал.

— Постой, — выдохнул он и исчез в окне.

Через минуту он уже выбегал во двор. Босиком, в одной рубахе, накинув на плечи плащ. Подбежал к рябине, остановился в двух шагах, глядя на неё так, будто видел привидение.

— Ты... как? Зачем? — Он тяжело дышал, в глазах его смешались удивление, тревога, и боль. — Как ты здесь? Почему?