Нежили-небыли - Татьяна Мастрюкова Страница 87

Но по сути вопроса подтвердила, что, раз они оба с папой никаких изменений во внешности Ильинишны не заметили, значит, их и не было.

А потом мама посмотрела на Илюшку, погрустнела и сказала уже без всякого веселья, что пора бы мне различать сон и реальность и не морочить родителям голову то блинолицыми покойниками, то выдирающими глаза старухами, это уже ненормально.

Будто бы это я морочила.

Илюшка ничего не говорил, нарочно делал вид, что не расслышал, занят чем-то другим, начинал хныкать, будто его обидели (тут мама немедленно кричала: «Отстань от брата!»), или с идиотским смехом убегал от меня. Он был маленький ребенок, и энергия из него первое время так и била ключом, как из всех маленьких мальчиков, даже несмотря на случившееся.

Но у меня-то со зрением было все в полном порядке. И я отлично видела, как пугали братика мои расспросы, как он внутренне напрягался, застывал, едва заметно съеживался, словно перед ударом, и только потом выдавал дурашливую реакцию, совершенно неподходящую под первую, неконтролируемую, подсознательную.

Мне хотелось знать правду и было очень жалко Илюшку. И одновременно это злило, – уж со мной-то мог бы быть откровенным, ведь я могла бы помочь… Наверное…

Вообще, как мне кажется теперь, если человек видит и ощущает то же самое, что и ты, пусть даже необъяснимое логикой, здравым смыслом, но видит, то надо с этим человеком держаться вместе.

Возможно, если бы я сама тогда, сразу после событий с бабушкиными «соседями по квартире», переговорила с Илюшкой, поделилась бы своими жутиками, доказала, что мне можно доверять так же, как я доверяю ему, то мы могли бы как-то объединиться и вместе если не победить, то хотя бы как-то справиться с ситуацией. Но я тоже молчала. В итоге мы отдалились друг от друга, оба понимая, что варимся в чем-то ужасном, необъяснимом и никто из взрослых нам не поверит, а значит – не поможет. Понимая, что боимся, как бы не стало еще хуже, что может не выдержать психика.

Ну Илюшка и стал после этого, прямо скажем, странноватым; не сразу, постепенно, когда стало понятно, что выздороветь не получится. Эта его нелюдимость, нервная чувствительность, склонность чуть что впадать в истерику и брякаться в обморок. Нормальный же мальчик был. Был да сплыл…

Бабушка принесла для Илюшки иконку святого мученика Мины, помогающего при глазных болезнях, сказала, что он поможет пелену с глаз снять, отличить добро от зла, но последнее замечание у мамы почему-то вызвало раздражение, и вместо детской комнаты иконка отправилась за стекло серванта в гостиной. Вроде бы до сих пор там стоит.

Иногда невозможно предугадать и объяснить реакцию даже самого близкого человека.

«Вырывает, вырывает», – сквозь слезы иногда жаловался Илюшка.

Глаз у братика болел и будто бы начал выцветать, покрываясь голубоватой пеленой, из карего превращаясь в сероватый, затягиваясь бельмом, как у ненормального младшего сына Ильинишны. Лекарства не приносили облегчения, а предполагаемые диагнозы отменялись один за другим после многочисленных исследований и анализов. Травму тоже исключили, и я уверена, что мама с папой ни словом не обмолвились врачам про то, что я видела, даже в качестве шутки.

Выходило, что Илюшка был здоров, но с глазом продолжало твориться ужасное.