Путь Домой - Arden Страница 9

Сквер нашёлся быстро, хотя его формы стерлись, и деревья теперь выглядели как короткие чёрные гвозди, вбитые в наст, а лавки — как торчащие рёбра, на которых давно никто не сидел. На краю сквера стояли качели, и одна из них, скрипнув, качнулась сама по себе от порыва, и этот звук был слишком человеческим, чтобы не поёжиться, хотя Артём знал, что здесь давно пусто и что пустота сама любит играть тем, что помнит. Он прошёл мимо, опустив глаза, и вышел к школе, где ступени ушли под сугроб, а над входом висела табличка, на которой инеем забило половину букв, оставив только старый номер, перекошенный и узкий, будто его сжали холодные пальцы.

Он поднялся на ступени, нырнул под навес, где ветер уже не доставал, и прислушался к зданию так, как прислушиваются к дому, в котором давно не были: коридоры дышали еле слышно, где-то капала вода, уткнувшись в ледяную лужу и перестав быть водой, а в одном из дальних крыльев тонко потрескивал снег, который нашёл себе щель и продолжал падать вниз на лестничный пролёт. Дверь была приоткрыта, и это было плохо, потому что приоткрытые двери любят звать, и это было хорошо, потому что щели иногда спасают. Он прошёл внутрь, прижал плечо к стене, нащупал ладонью шершавую краску, которая отваливалась пластами, и пошёл по левому коридору, где когда-то висели стенгазеты и расписания, а теперь висели только куски бумаги, слипшиеся от инея, и всё равно было видно, что там рисовали солнце, домики, траву и людей с круглыми головами.

В одном классе сохранились парты, и снег лежал на них ровными полосами, будто кто-то аккуратно накрыл их белыми скатертями; на доске, под серым налётом, угадывались кривые линии, и Артём провёл рукавом, открыл кусок зелёного, и там было детское слово «мир», написанное неуверенной рукой, и рядом — сердечко, которое не успели стереть перед контрольной. Он не задержался, потому что такие вещи тянут в ту сторону, где слабость ходит без шапки, и пошёл дальше, через пролом в перегородке, в узкий тёмный коридор, где стены сходились ближе и звук становился толще.

Сначала он услышал лёгкий, сухой шорох, похожий на падение тонкого куска штукатурки, и решил, что это дом, но следом пришёл короткий влажный щелчок, а за ним ещё один, и уже не было сомнений, что здесь есть кто-то, кто не видит, но умеет слушать лучше, чем положено живому. Звук шёл из спортзала, где когда-то висели кольца и пахло резиной, а теперь висела только рваная сетка и пахло льдом, и он остановился у двери, прижался к косяку так, чтобы плечи ощутили древесную крошку, и стал дышать редкими порциями воздуха, считая, чтобы грудь не поднималась слишком высоко и не выдавала его чужому слуху.

В спортзале было светлее, потому что одна стена здесь была стеклянной, и стекло, треснув, стало белой паутиной, через которую серый день пробивался маленькими прямоугольниками, рисуя на полу ломанные квадраты света. По этим квадратам двигалась тень, и тень была не от ветра, а от шага, и шаг этот был осторожным и тяжёлым, как у того, кто давно перестал смотреть и научился считать расстояния чужими звуками. Слушатель был один, и это было хуже, чем двое, потому что одиночки дольше стоят на месте и не торопятся, они могут повернуть голову десять раз, щёлкнуть двадцать, прислушаться к собственному дыханию и понять, где в зале есть лишняя дрожь. Он вошёл не в центр, а вдоль стены, касаясь ладонью шершавой штукатурки, потом остановился, повернул голову влево, щёлкнул мягко, как капля по стеклу, и сделал ещё два шага.