Пленница аскадцев. Цена свободы - Алена Бондар,Карина Рин Страница 9

— Опять нажрался, как будто тебе сам Один наливал, — возмущённо произносит он, смотря в упор на брата, так, что вокруг будто становится тише.

А тот не юноша, чтобы взгляд прятать, смотрит в глаза родителю упрямо и вызывающе, с той самой искрой, которая всегда доводила отца до бешенства. Но это не спасает его от ворчания отца, тяжёлого и давящего, как каменная плита.

А потом он произносит фразу, которая заставляет нас с братом напрячься. Не крик, не угроза — хуже. Слишком спокойный тон.

— Я скоро начну, а вы смотрите не облажайтесь, — строго произносит он и отворачивается, будто решение уже принято и обсуждению не подлежит.

А мы с братом синхронно сжимаем в руках медальоны, висящие на шеях. Холодный металл впивается в ладони, знакомо и тревожно, напоминая о том, что просто так отец ничего не говорит.

Что он задумал?

Переглядываемся с братом, коротко, молча, и в этом взгляде больше вопросов, чем слов. А отец тем временем привлекает внимание конунга, и гул в зале постепенно стихает.

— Мой конунг, у меня есть предложение, как можно выяснить, кто наш враг, — неожиданно для всех произносит отец, когда конунг даёт ему слово.

— Ты, ярл Свард, славишься своим умом, поэтому мы с удовольствием тебя выслушаем, — произносит конунг Сигмар.

А отец обводит взглядом всех ярлов, подходя к очагу. Он идёт медленно, размеренно, будто даёт каждому время приготовиться к тому, что сейчас прозвучит. Огонь отражается в его глазах, делая взгляд ещё жёстче.

— Что-то отец слишком напряжён, — шепчет мне на ухо, склонившись, брат.

И я не могу с ним не согласиться. Тема сборов важная, но ранее мой ярл так не нервничал. Обычно он держится увереннее, хладнокровнее. Но моё внимание всё равно рассеивается.

Я смотрю то на отца, то на неё. На ту, что демонстративно отворачивается каждый раз, когда наши взгляды встречаются, будто бросает мне немой вызов.

Я ухмыляюсь и не расстраиваюсь.

«Ничего, я заставлю тебя смотреть мне в глаза, когда-нибудь», — мысленно обращаюсь к жене конунга, чувствуя, как внутри поднимается упрямое, опасное желание.

— Если многоуважаемый ярл Брон, сын Гуннара, говорит о том, что враг не человек, то я ему верю, — раскатисто начинает отец. — Я вам скажу больше… — выверенная пауза, во время которой в зале слышно лишь потрескивание дров. — Ходят слухи, что за горами на западе небо стало чёрным. Но это лишь слухи.

При этом он ходит перед костром и заглядывает будто невзначай в глаза слушающих его ярлов. Двигается медленно, размеренно, словно высчитывает шаги. Пламя облизывает края очага, бросая отблески на его лицо, и от этого взгляд кажется ещё тяжелее.

Кто-то хмыкает, кто-то отводит глаза, а кто-то, наоборот, проникается его словами и слушает внимательно, не перебивая. Что-что, а рассказывать отец умеет — он умеет держать паузу, умеет заставить ждать.

— Я тебя уважаю, ярл Свард, — с почтением говорит Скель, но в голосе уже слышится раздражение. — Но можно уже к сути твоего предложения, а то сказок нам уже ярл Брон рассказал.

Отец смотрит на него хищно, словно на добычу, но на лице не дрогнул ни один мускул. Ни гнева, ни обиды — только холодная уверенность. И в этом он тоже хорош: умеет не показывать, когда его задели.

— Если коротко, единственный, кто может подтвердить или опровергнуть слухи о том, что враг является не человеком, — это тот, кто обладает магией, — подытоживает мой ярл, словно бросая камень в воду.