Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 90

— Что случилось? — выдохнула лекарка, впуская их. — Заходите, заходите скорее!

Мать Богданы — это была она, в платке — зашлась в беззвучном плаче, прижимая руки к груди, и слёзы текли по её щекам, падая на платок, на порог. Отец молчал, только желваки ходили на скулах, да глаза горели страшным, нечеловеческим огнём — таким, который бывает у людей, когда мир рушится в одно мгновение.

— Сама, — выдавил он наконец, и голос его был чужим, хриплым, будто он наглотался песка. — Сама себя... ножом. Мы в поле были, вернулись — а она... она...

Он не договорил, махнул рукой, отвернулся к стене и замер, глядя в тёмные брёвна, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

Лекарка усадила Богдану на лавку, ту самую, где ещё недавно сидел Данияр, взяла её лицо в руки — осторожно, боясь причинить ещё больше боли. Пальцы её, сухие, тёплые, едва касались кожи, но Богдана даже не вздрогнула. Не сопротивлялась, не плакала, не всхлипывала. Смотрела куда-то в пустоту остановившимися, мёртвыми глазами.

— Воду подай, — скомандовала травница матери, не оборачиваясь. — Вон ту, кипячёную, тёплую. И чистые тряпки, вон там, на полке.

Мать заметалась по избе, натыкаясь на лавки, на стены, хватаясь за горшки, роняя крышки. А лекарка склонилась над Богданой, рассматривая раны. Глубокие. Очень глубокие. Нож прошёл по живому, не жалея, не щадя. И главное — не просто порезы, а именно исполосованные, крест-накрест, так, чтобы наверняка, чтобы шрамы остались на всю жизнь.

— Зачем? — тихо спросила она, глядя девушке в глаза, пытаясь найти там хоть искру жизни.

Богдана молчала долго. Так долго, что лекарка уже решила — не ответит. Потом медленно, очень медленно подняла на неё взгляд — и травница увидела в этих серых глазах такое, отчего у неё самой сжалось сердце, перехватило дыхание. Пустоту. Мёртвую, холодную пустоту, в которой не осталось ничего — ни страха, ни боли, ни надежды. Только тьма.

— Больше не хочу быть красивой, — сказала Богдана тихо. И голос её не дрогнул.

Лекарка замерла. Руки её, державшие тряпку, остановились. Она долго смотрела на девушку. На её синяки на руках — багровые, жёлтые, свежие и старые, — на следы на ключице, где чьи-то пальцы сжимали так, что остались отметины, на ссадину на плече. И на то, с какой силой она сжимала ноги вместе — будто пыталась удержать что-то, что уже нельзя удержать.

— Кто? — спросила она коротко. Вопрос прозвучал как приказ.

Богдана молчала. Только смотрела в пустоту.

— Девочка, скажи мне, — лекарка говорила тихо, но твёрдо, и в голосе её зазвучало то, что не услышишь от неё в обычный день — не просто участие, а требование. — Богами клянусь, что сохраню всё в тайне. Чтобы помочь тебе. Не только раны зашить — душу. Кто это был?

— Это не важно, — ответила Богдана, и голос её был ровным, спокойным, будто речь шла о погоде. — Важно, что больше никогда. Никто не посмотрит на меня. Никто не тронет.

Мать, стоявшая с тряпками, зарыдала в голос, прижимая кулак ко рту, и слёзы текли, текли, не кончаясь. Отец сжал кулаки так, что костяшки побелели, и в глазах его, серых, как у дочери, зажглось что-то страшное — желание убивать.

Лекарка молчала. Она знала эту историю. Не в первый раз. И не в последний, видно. Красивые девки — всегда в опасности. А эта была слишком красива. Редкой, непростой красотой, которая притягивает взгляды, будит в мужчинах зверя, а в женщинах — зависть. Такая красота — как проклятие. И она сама, своими руками, пыталась снять это проклятие ножом.