Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 96

Данияр смотрел на неё с удивлением. Он ждал слёз, упрёков, истерики, женского отчаяния. А она говорила спокойно, деловито, словно решала не сердечную драму, а купеческую задачу — как выгоднее продать товар, чтобы не прогореть.

— Но и жениться на мне, любя другую, ты не можешь, — продолжала Злата, и в голосе её зазвучала сталь. — Это будет ложь. Для всех. И для меня в первую очередь. Я не хочу быть женой, которая только мешает мужу думать о другой.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом подняла на него глаза — и Данияр увидел в них что-то новое. Не растерянность, не страх, а решимость. Холодную, расчётливую, но не жестокую.

— Вот что, Данияр. Дай мне два дня. И себе дай два дня. Сейчас всё сложилось так, как сложилось. Посуди сам: два дня ничего не изменят. За это время мы оба подумаем. Я попробую найти выход. А ты... ты успокойся, приди в себя. А потом поговорим снова.

Данияр смотрел на неё, не веря ушам. Эта девушка, которую он почти не знал, которую считал просто выгодной партией, — красивой, умной, но чужой, — вдруг оказалась умнее и сильнее, чем он думал. Сильнее, чем он сам сейчас.

— Ты... ты не злишься? — спросил он растерянно, и в голосе его прозвучало что-то детское, беспомощное.

— Злюсь, — усмехнулась Злата горько, и в этой усмешке была и боль, и усталость, и какая-то странная нежность. — Ещё как злюсь. Но злость сейчас не поможет. Надо думать. А для этого нужно время.

Она встала, оправила сарафан, поправила сползший кокошник. Движения её были точными, выверенными — как у человека, который привык держать себя в руках, даже когда всё разваливается на части.

— Иди к столу. Улыбайся. Терпи. А через два дня встретимся и решим.

Она шагнула было прочь, но остановилась, обернулась. И в этот миг Данияр увидел в её глазах то, чего не замечал раньше — уязвимость. Ту самую, которую она прятала за маской спокойствия и расчётливости.

— И знаешь, Данияр... — голос её дрогнул впервые за весь разговор, и в нём послышались слёзы. — Мне жаль её. Твою Параскею. Очень жаль.

И ушла, оставив его одного в углу, среди пляшущих теней от свечей, среди гулкого застольного шума, который вдруг показался ему невыносимым.

Данияр долго сидел неподвижно, глядя Злате в спину. Потом медленно поднялся, одёрнул кафтан и пошёл к столу — улыбаться, терпеть, делать вид, что всё хорошо. Что он — счастливый жених, которому не терпится поскорее обвенчаться с прекрасной невестой.

Он сел на своё место, взял кружку с квасом, сделал глоток. Квас был холодный, терпкий.

— Что-то ты, сынок, приуныл, — заметила чуть-чуть подхмелевшая мать, подкладывая ему пирог. — Небось, волнуешься перед свадьбой? Это нормально, все женихи волнуются.

— Да, матушка, — ответил он, и улыбка его была как маска. — Волнуюсь.

Он смотрел в окно, за которым темнел сад, и думал о том, что Злата сказала: «Я попробую найти выход». Какой выход? Что она может придумать? И есть ли вообще выход?

А где-то там, за лесами, за полями, в Низине, была Параскея. Та, которую он предал. Та, которая ждала год и дождалась только лжи и его женитьбы.

Он сжал кружку так, что пальцы побелели, и уставился в тарелку.

Глава 30

Утро после званого ужина выдалось хмурым, под стать настроению Златы. Низкие, тяжёлые тучи ползли над Низиной, затягивая небо серой, непроглядной пеленой, и мелкий, нудный дождь моросил с самого рассвета, барабаня по крыше, стекая по стёклам мутными каплями. В доме купца Сухорукова было сыро и зябко, несмотря на жарко натопленную печь, которая гудела и потрескивала, пытаясь прогнать осеннюю сырость, хотя на дворе стоял ещё август — последний месяц лета, который в этом году решил напомнить, что такое настоящая погода.