Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 99

— Ох, доченька... — прошептала она, и голос её сорвался. — Плохо у нас. Совсем плохо. Если свадьба сорвётся — не выберемся.

Злата обняла её, прижала к себе, чувствуя, как мать дрожит, как бьётся её сердце — часто, испуганно. Сердце самой Златы колотилось в такт, но внутри уже созревало решение — холодное, твёрдое, как сталь.

— Не сорвётся, матушка, — сказала она твёрдо, и голос её прозвучал как клятва. — Я не допущу.

Мать отстранилась, посмотрела на неё с надеждой и страхом одновременно. В её глазах, красных от слёз, светилось что-то — может быть, вера в дочь, которая всегда была умнее и сильнее, чем казалось.

— А как же... как же ты? — прошептала мать. — Жених-то твой сам не свой, может… может, другая у него... Что ты сделаешь? Как ты...

— Ничего, матушка. — Злата вытерла слёзы с её щёк — бережно, как в детстве, когда мать утешала её. — Я справлюсь. Я умная, я придумаю. Только вы держитесь. Всё будет хорошо.

Она говорила это, и сама не знала, как именно будет хорошо. Не знала, что придумает, какой выход найдёт. Но знала одно: просто так сдаваться нельзя. Надо бороться. За себя, за семью, за будущее.

За окном дождь стих, и в разрывах туч показалось бледное, негреющее солнце.

Глава 31

Следующее утро выдалось таким же хмурым, как и предыдущее. Низкие, свинцовые тучи висели над Низиной, не обещая просвета, и мелкий, нудный дождь то начинался, то затихал, оставляя после себя сырость и холод, которые пробирали до костей. Август в этом году был неласковым — будто сама природа чувствовала, что в домах людей творится что-то неладное, и вторила их тревоге своим ненастьем.

Злата снова почти не спала. Всю ночь она ворочалась, но мысли не отпускали. Всё это смешивалось в голове в один тяжёлый, давящий ком, который не давал дышать. Лишь под утро, когда за окном начало сереть, она задремала и увидела странный сон: будто стоит она на краю обрыва, а внизу — чёрная вода, и кто-то тянет к ней руки, но она не может разобрать — спасают её или топят.

Проснулась с тяжёлой головой, с ощущением, что внутри всё пересохло, будто она не пила несколько дней. Но решение уже созрело. Оно пришло не сразу — рождалось в мучительных раздумьях, в бессонных часах, когда она перебирала все «за» и «против», взвешивала каждое слово, каждый возможный шаг. Надо ехать. Надо говорить с Данияром. Снова. Пока не поздно.

Она оделась быстро и вышла в горницу. Мать она застала за обычным делом: сидела у стола, перебирала сушёные травы, раскладывала по холщовым мешочкам, подписанным углём. Руки её, сухие, с тёмными прожилками, двигались привычно. При виде дочери мать подняла голову, и в глазах её мелькнула тревога — материнское сердце всегда чует неладное, даже когда словами это не высказать.

— Что, доченька? — спросила она тихо, и голос её был мягким, но в нём звучала та особая осторожность, с какой говорят с больным, боясь сделать хуже. — Опять не спала?

— Матушка, — Злата опустилась рядом на лавку, взяла её руки в свои. Пальцы матери были холодными, шершавыми, с натруженными суставами — руки, которые много работали, но никогда не жаловались. — Мне нужно в усадьбу Агниевых. Найди повод. Скажи, что мы хотим обсудить по свадьбе что-то, или… или что угодно.

Мать смотрела на неё долгим взглядом — изучающим, встревоженным. Потом вздохнула, покачала головой, и в этом вздохе было столько усталости, что Злате стало больно.