Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 99

— Могу позвать Савельева. Он подтвердит и даст что-нибудь хуже.

Я взяла стакан.

— Шантаж.

— Работает.

Вода оказалась действительно водой. Обычной, прохладной, без вкуса подземного ужаса. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как горло постепенно перестаёт быть наждачной бумагой. Барсика в комнате не было. Это насторожило.

— Где кот?

— На кухне. Марта его кормит.

— Он предатель.

— Он стратег.

— Он бросил меня в час беды ради еды.

— Значит, точно стратег.

Я опустила стакан на колени и попыталась собрать последние события в линию. Получалось плохо. В голове всё было кусками: подземный коридор, фигура отца, силуэт с серебряными глазами, фраза «Лиса выросла», крик «не открывай», вспышка памяти, детский рисунок, мама на кухне, отцовский голос: «Лиса забудет. Так надо». Потом соль Марты, мой крик - «я не ключ», надпись на камне: «Второй замок открыт. Память возвращена. Третий замок ждёт зверя». Потом руки Громова. Его лицо. И темнота.

Я посмотрела на него.

— Вы видели надпись?

— Да.

— Все видели?

— Да.

— Значит, я не сошла с ума.

— Не больше остальных.

— Очень утешительно.

— Как умею.

— Плохо.

— Знаю.

Он замолчал. Я тоже. В комнате было тихо, но не пусто. За дверью слышались приглушённые шаги, голоса где-то дальше по коридору, звяк посуды с кухни. Дом жил. После ночи это было странно. Он уже не казался только логовом, ловушкой или складом старых тайн. В нём двигались люди, пахло едой, кот кого-то терроризировал, врач, наверное, ругался, Павел Игоревич оформлял очередной акт с выражением мученика документооборота. Жизнь, будь она неладна, продолжалась даже в старом доме стаи.

— Что значит «память возвращена»? - спросила я.

Громов откинулся в кресле.

— Часть памяти уже вернулась.

— Про разговор родителей?

— Да.

— Но я не всё вспомнила.

— Значит, замок открыт не полностью. Или открыл доступ, а не всё содержимое сразу.

— Звучит так, будто у меня в голове архив с частичным доступом.

— Возможно.

Я подняла палец.

— Слово.

Он коротко выдохнул.

— Вероятно.

— Это не лучше.

— С высокой степенью неопределённости.

— Издеваетесь?

— Немного.

Я почему-то улыбнулась. Слабо, устало, но всё-таки. Он заметил. Конечно, заметил. И снова в его лице мелькнуло то самое почти-облегчение, от которого мне становилось неловко, потому что оно было слишком настоящим.

— Почему отец забрал у меня память? - спросила я уже тише.

Громов перестал улыбаться.

— Чтобы защитить.

— Или чтобы спрятать.

— И то и другое.

— Вы не знаете.

— Не знаю.

— Но думаете.

— Думаю, Андрей понимал, что за ним придут. Если ты слышала разговор, ты могла стать опасной для тех, кто его преследовал. Маленький ребёнок может случайно сказать слишком много.

— И проще стереть ребёнку память?

— Не стереть. Закрыть.

— Как благородно звучит.

— Я не оправдываю.

— А что делаете?

Он посмотрел на свои руки. Большие, тяжёлые, с короткими шрамами на костяшках. Руки, которые вчера держали нож, отбивали серебряные иглы, вытаскивали меня из коридора. И, наверное, ломали кости, двери, жизни. Странно, как быстро руки становятся отдельной биографией человека.

— Пытаюсь не судить человека, не зная, какой выбор у него был, - сказал Громов.

— А если выбор был плохой и хуже?

— Тогда он выбрал плохой.

— И я должна быть благодарна?

— Нет.