Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 2

Спаситель (если его можно так называть) стоит со стаканом в руке. Вода! Верка ускоряется, утыкается в ноги, трется лицом о грубую ткань джинсов и скулит. Круглая таблетка, шипя, падает на дно стакана. Девушка дергается. Непонятной дряни в ней уже по горло и выше. Пытается отползти, но мужчина хватает за волосы, задирает голову и вынуждает смотреть в глаза:

— На, выпей. Полегчает.

Но Вера отчаянно мотает головой — она помнит — две пары рук, грубость, силу, боль — плату за один глоток дури.

— Пей, говорю! Это обычные витамины. В тебе, и так дряни намешано, а это быстрее в чувство приведет, — в подтверждении слов сам делает глоток. Хотя, что это доказывает? Может он чертов торчок?

Плевать. Она пьет, жадно, до дна, обливаясь и жалея каждую пролитую каплю.

— Еще, — хрипит, вновь утыкаясь в ноги Герману. Герман. Имя всплывает в памяти само собой.

— Герман, еще пить… — вновь трется щекой о бедро.

— Вспомнила? — кривится с нескрываемым отвращением и наливает второй стакан с очередной таблеткой. В этот раз не поит — дает в руки, а когда она допивает, командует:

— Раздевайся и марш в ванную! — вытаскивает из ящика большой черный мешок для мусора. — Шмотки складывай сюда.

— И это? — Вера уже сняла мужской пиджак.

Герман кивает, замечая с сожалением:

— От говна, из которого я тебя вытащил, уже не очистить. Хоть и жаль, почти новый был.

Сил подняться по-прежнему нет. Верка елозит по полу, стягивая чулки, вылезая из юбки. Остается в треугольнике стрингов и топе.

— Догола! — приказ рубит воздух. Она подчиняется. Та дрянь, что все еще течет в крови лишает воли, подавляет личность. Веры Смирновой нет — если грязная шлюшка, с которой любой может сделать все что захочет. А что захочет спасший ее от мучителей даже представить страшно. Он возвышается каменной глыбой, равнодушно наблюдая, как Верка корчится — голая, жалкая — у его ног.

— Прикажу отсосать, отсосешь? — усмехается внезапно, делая шаг вперед. А она, утратившая остатки стыда в разукрашенном следами побоев и издевательств теле, ползет навстречу, тянет руки к ширинке и уже покорно отрывает рот.

— Скополамин*(наркотик, растительного происхождения, лишающий воли. Использовался, как сыворотка правды), что ли… — прикусывает губу, одновременно отбрасывая девичьи ладони и заглядывая в устремленные на него покорные глаза.

— Что ж ты, зайка, при первой встрече мне все не рассказала? — подхватывает под пояс и волочет легкой тряпичной куклой в ванну.

— Стоять сможешь?

Верка кивает, вцепляясь для надежности в стойку душа. На плечи резко обрушивается ледяная вода, постепенно становящаяся теплее.

— Будет горячо, скажи. Вареные цыпочки не в моем вкусе, — Герман коротко усмехается, регулируя температуру и напор. А Верка просто стоит с закрытыми глазами под бьющими в спину струями, и старается не думать ни о прошлом, ни о будущем. Позади мрак, а впереди бездна, в которую она будет падать, пока не достигнет дна.

Без веры. Без надежды. Без любви. Без права на счастье.

1. Август 94го

тремя месяцами раньше

— Cоси, сучка! Выбирай, хер или ствол!? — Серый тычет в лицо пистолетом. Из дула пахнет гарью и порохом. К горлу подкатывает тошнота вместе с вязким комом соплей. Вера хлюпает носом и мотает головой. Даже не мотает — трясёт как припадочная, пытаясь прогнать наваждение. Но вчерашний приятель, в одночасье ставший чудовищем, монстром, убийцей, хватает за волосы, тянет, впечатывает лицом в лобовое стекло: