Развод. Свободна по собственному приказу - Ирма Шер Страница 39

Совсем.

Закрываю ноутбук.

Экран гаснет, и в нём, как в тёмном зеркале, я вижу своё отражение. Размытое, нечёткое, будто набросок человека, с которого художник ещё не решил, что делать дальше. Сижу прямо, руки на столе, смотрю на эту размытую себя и не двигаюсь.

Злость приходит раньше слёз. Она всегда первая, как разведчица, чтобы прощупать почву. Насколько вязко и опасно, чтобы сделать следующий шаг.

Я злюсь на него. За то, что появился. За то, что шел рядом, как будто имеет право. За то, что ставит руки по обе стороны от моего лица и смотрит на меня именно так, именно этим взглядом, от которого я когда-то таяла и который, как выясняется, никуда не делся за эти пять лет.

Я была уязвимой, и он воспользовался этим. Пусть неосознанно, но воспользовался.

Я злюсь на него.

Сижу и повторяю это себе, максимально убедительно, с нажимом, как повторяют то, во что очень нужно поверить.

И потом, в тишине, слышу себя по-настоящему.

Не на него.

Я злюсь не на него.

Злюсь на себя. За то, что его присутствие рядом снова что-то делает со мной. За то, что, когда он поставил руки по обе стороны от моего лица, у меня внутри что-то рванулось ему навстречу. Быстро, резко, раньше, чем я успела это остановить.

Рванулось, срывая все запреты и засовы, что я так тщательно возводила все это время. Я почувствовала это всем телом, каждой клеточкой, и возненавидела себя за это в ту же секунду.

За свою слабость перед ним. За память тела, что теплилась во мне столько времени.

Пять лет. Пять лет и этого оказывается, недостаточно. Оказывается, всё это время я думала, что залечила, закрыла, отпустила, а на самом деле просто не встречала его на своем пути.

Просто не встречала.

И вот я встретила. И сразу всё стало понятно.

Злость — это боль, которая нашла ближайший выход. Я читала это где-то, давно, подчеркнула, забыла. Сейчас вспоминаю и понимаю, что это про меня. Именно про меня, именно сейчас. Мне не на него злиться надо.

Мне плакать надо.

Просто плакать, без повода и объяснений, потому что внутри столько всего скопилось, что оно уже не помещается во мне, уже давит на стенки, разъедает меня, уже ищет выход само.

Я не плачу.

Ещё минуту, но не плачу. Сижу, смотрю на тёмный экран, на размытое отражение, сжимаю пальцы в кулаки на коленях.

А потом… всё.

Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут в кино. С одной слезой по щеке и красивым взглядом в окно. Я складываюсь пополам, прямо за столом. Как сломанная кукла. Утыкаюсь лицом в скрещённые руки, и меня накрывает мощной волной.

По-настоящему, до дрожи в плечах, до сбитого дыхания, до солёного вкуса на губах. До тошноты. Это не те слёзы, которые я привыкла себе разрешать. Тихо, в ванной, с включённой водой, чтобы никто не слышал. Это другие. Эти громкие, некрасивые, злые. Со вкусом боли, которую пытались игнорировать. Они копились давно. Гораздо дольше, чем сегодняшнее утро.

Я помню всё.

Вот что я, наконец, признаюсь здесь сама себе, за столом, в этих некрасивых слезах. Я помню всё. До последнего мгновения. Как он смеялся, чуть запрокидывая голову, с закрытыми глазами, когда что-то было по-настоящему смешным.

Как брал мою руку без повода, просто так, на ходу, как будто ему нужно было знать, что я рядом.

Как однажды ночью мы лежали и молчали, и это было лучшим разговором в моей жизни. Как пахли его губы, какие сильные у него плечи. Как он произносил моё имя. Не «Варя», а как-то иначе, чуть тише, как будто это слово ему дорого и он обращается с ним бережно.