Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 57

— Когда они вместе меня…, — горло пересыхает, отказывается произносить, но она все-таки умудряется вытолкнуть ненавистное, — вместе меня имели, то заключили сделку. Я не знаю какую, но пожали руки, точно подтвердили договор. А после Ильич выебал Кравчука в жопу, а тот меня избил, чтобы молчала.

А дальше она затыкается, краснея от внезапного стыда, и хочет провалиться на месте. А Герман опять садится на корточки, приподнимает за подбородок двумя пальцами, заглядывает в лицо снизу вверх:

— Ты помнишь его приметы? Ильича?

— Лысый. Чуть выше меня, весь в татухах, на коленях звезды, на груди Ленин, — от яркости представшего перед мысленным взором образа начинает трясти. Зуб на зуб не попадает, губы дрожат, тело пронзает судорогой. Герман матерится, а затем подхватывает ее на руки и несет в соседнюю комнату. Мокрое полотенце соскальзывает окончательно — она опять совершенно голая полностью в его власти.

— Теперь и ты меня трахнешь? — в тишине квартиры вопрос звучит с равнодушным принятием неизбежности.

— Нет, — серые глаза прищуриваются, оценивающе разглядывая, а с ухмыляющихся губ слетает дополнение, — не сегодня.

В маленькой спальне на широкой тахте уже откинуто одеяло, а настольная лампа через рыжий тканный абажур освещает комнату теплым светом. Из мебели кроме кровати только шкаф, кресло у окна и книжные полки от пола до потолка. На свободном пятачке Герману едва удается развернуться, чтобы положить девушку в постель.

— Почему? — Верка и сама не знает, что хочет услышать. Почему с ней все это происходит? Почему он привез ее сюда, или почему не выебал еще на кухне или в ванной?

Мужчина смотрит грустно, или это освещение смягчило резкие черты. В голосе надлом или просто хрип:

— Я грязный, Вер. А ты сильно бэ-у* (бывшая в употреблении).

— Что теперь — мне пизду зашить, а тебе хлоркой умыться? — огрызается в ответ, уже ощущая мягкость подушки и чистоту белья.

— Хорошие девочки так не говорят, — мужские руки поправляют одеяло, подтыкают края, точь-в-точь как папа в детстве. На глаза опять наворачиваются слезы, а Герман гладит по лбу почти ласково и приказывает: — Теперь спи.

— А ты? — кажется, она действительно вот-вот провалится в сон, на границе бодрствования перейдя на доверительное «ты».

— А я буду рядом.

* * *

Герман садится в кресло и смотрит. Только когда Веркино дыхание выравнивается, а тело перестает нервно дрожать, он выходит, чтобы спустя несколько минут вернуться с дипломатом* (жесткий портфель) и вновь занять наблюдательный пост в кресле под лампой.

Дыхание дьявола* (другое название скополамина) — все симптомы налицо: от покорной сговорчивости до жажды и сонливости. Спроси что, выболтает в желании услужить. В ГДР использовали, как сыворотку правды. Вот и эта явно не хотела, но про изнасилование выдала и про смерть Короля. Мог бы больше выудить, не факт, что наутро остается желание болтать. Завтра будут готовы результаты анализов шлюшек из клуба, почти наверняка в крови большинства обнаружится эта дрянь. Надо было и у Смирновой взять, но… Но он проявил слабость. Не допросил, как следовало, не оформил по протоколу и вообще за каким-то чертом припер на съемную хату. Можно сколь угодно оправдываться защитой ценного свидетеля, только стояк в штанах говорит о другом. Уголок рта мужчины раздраженно дергается — ничего личного, ляля, просто физиология — молодая, стройная, голая, льнущая к груди в сонной доверчивости. У любого встанет, если не импотент. Но есть еще одно, что он гонит из головы, не признает, но все же не может игнорировать — долбанные фиалковые глаза и волосы цвета льна, один в один как… На хер!