Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 74

Нерешительность и страх не остаются незамеченными. Герман отстраняется, смотрит с внимательной заботой:

— Если не хочешь — ничего не будет.

Верка судорожно сглатывает образовавшийся в горле ком и моргает, чувствуя влагу слез на ресницах. Серые глаза близко — согревают взглядом, изучают, ждут.

— Не хочу, — шепчет, понимая, что безбожно врет, но не может ответить иначе.

— Хорошо. — Герман оставляет ее быстро, вставая с постели, голый, с эрекцией, не трудясь прикрыться одеялом или полотенцем.

— Прости, я… — договорить она не может из-за накатившего плача.

— Все в порядке. Ничего не было, Вер.

Дверь в спальню закрывается, оставляя девушку наедине с самой собой и горечью безутешного отчаяния.

12. Ноябрь/декабрь 94го

Новости находят их уже по дороге на работу. За все утро Вера и Герман едва обменялись парой фраз — он хмур и суров, а ей неловко от произошедшего ночью. В брошенных ненароком взглядах ловит его ответный — исподволь, не в глаза. То и дело она поджимает губы, точно все еще ощущая поцелуй, а в мыслях он. Рядом. Голый. Возбужденный. Какая хрень! Потому Верка смотрит в окно, не вслушиваясь в грохочущую в салоне музыку, не обращая внимания на город за окном машины, и не сразу реагируя на звонок сотового и резкое Варшавского:

— Слушаю!

Лишь когда он обрывает музыку и рявкает в трубу:

— Как?! — а после мрачнеет лицом, Верка поворачивается к мужчине, чтобы тут же напрячься каждой клеткой тела. Серые глаза зло сощурены, ладонь на руле сжата так, что чудом не ломает пластик. Слушает долго, раскаляясь с каждой секундой, после ограничивается ледяным: «Ясно», и чуть ли не отшвыривает телефон на приборную панель.

Хочется спросить, что стряслось, но инстинкт самосохранения вынуждает молчать и ждать. Ждать, когда напряженная, заполонившая салон тишина разорвется очередной жуткой правдой.

— Кравчук повесился. Ночью в камере. Свидетелей нет. Якобы замучила совесть, — тон Германа ровный, голос тихий, но за каждым словом звенит сталь и злость. Вера спрашивает осторожно, точно боится порезаться об эти острые грани, случайно сказать что-то не то:

— Он точно… сам?

— Конечно, нет! — Варшавский слишком резко заходит в поворот. Верку кренит влево так сильно, что, сохраняя равновесие, приходится опереться ладонью о мужское колено. Она отдёргивает руку, но Герману, кажется, все равно.

— Он был единственной нитью, связывающей мелкий районный рэкет с крупной группировкой. Все, что удалось выбить — признание в убийстве Королева. Подельники хоть и поют, но ни хера не знают — сядут за пособничество и за распространение дури. Взятые в клубе, либо тупые шалавы, либо безвольные коровы, которых повели, и они пошли. Предъявить нечего.

— А я? — уточнять, кто она «шалава» или «корова» Вера благоразумно не берется.

— Ты? — Варшавский смотрит тяжело, так что от одного взгляда разом болят все раны на теле и в душе. — Можешь заявить на износ и опознать Ульянова по фото, можешь пройти свидетелем по делу Короля…

Девушка судорожно всхлипывает — переживать раз за разом произошедшее едва ли не страшнее, чем через него пройти. Губы Германа дергаются кривой ухмылкой, отдаленно напоминающей горькую улыбку:

— А можешь остаться в стороне. Убийство Королева, считай, раскрыто и без тебя. Ильич, вероятно, свалил из города и не сунется, пока не утихнет шум. Заяву подать ты, конечно, можешь, но толку с нее — ноль. Хотя нет — пока ты молчишь и не высовываешься — есть шанс выжить. Вякнешь — и все пережитое покажется тебе детским лепетом.