Развод. Семейная тайна - Луиза Анри Страница 9

— Ты монстр…

— Нет, — он выпрямился, поправляя галстук. — Я реалист. Ты выбрала эту жизнь. Теперь живи по правилам.

Он повернулся к двери, но остановился, бросив через плечо:

— Аделия уезжает. На время. Чтобы ты… успокоилась.

Когда дверь закрылась, Ася встала, подошла к окну. В саду Аделия, уже одетая в лисью шубу, садилась в лимузин. Она всегда выбирала наряды не по сезону. Перед тем как скрыться внутри, она обернулась, помахала рукой. Улыбка её была сладкой, как цианид.

«До скорого», — прочитала Ася по губам.

Она опустилась на пол, спиной к холодному стеклу. Руки сами потянулись к животу, где ребёнок толкался, будто пытаясь сказать: «Я здесь».

— Прости… — она прижала лоб к коленям, сдерживая рыдания. — Я не могу…

Но выбор уже сделали за неё. Гордей оставил ей роль марионетки: улыбаться на приёмах, рожать наследника, хранить грязные секреты. А Аделия… Аделия всегда возвращалась. Как болезнь, въевшаяся в кровь.

Иногда молчание — не сдача, а затаённый крик перед прыжком. Но Ася пока не знала, есть ли у неё крылья.

В ту ночь она нашла в шкатулке старый кулон — подарок матери. Внутри была спрятана фотография: Ася в шестнадцать, смеющаяся на фоне моря. Та, которая ещё верила в любовь.

Она спрятала кулон под подушку. Маленький бунт в мире, где даже слёзы должны быть бесшумными.

Глава 8

Дверь в новую квартиру матери скрипнула чуть громче, чем в старой — словно металлические петли недовольно ворчали на непривычную тяжесть. Ася замерла на пороге, впитывая запах свежей краски и ламината, перебивающий слабый шлейф лаванды из открытого окна. Ольга Ивановна пыталась воссоздать здесь уют прошлого — на подоконнике стояла та же ваза с искусственными ромашками, а на стене висели старые часы с маятником. Но их тиканье теперь глухо отдавалось в стерильной белизне стен, будто время здесь билось в бетонную клетку.

«Как же ты ошибался, Гордей, — подумала Ася, разглядывая глянцевую кухонную мебель. — Думал, купив маме эту коробку, сотрешь наше прошлое». Она прижала ладонь к животу, где под кожей шевелилась новая жизнь, и сделала шаг внутрь. Под ногами хрустнул идеальный паркет — никаких скрипучих половиц, помнящих отцовские шаги.

— Дочка? — Голос матери прозвучал из глубины коридора, потерявшись в непривычной акустике. Ася закрыла глаза, представляя, как раньше Ольга Ивановна, услышав скрип двери, сразу появлялась из крохотной кухоньки, пахнущей корицей. Теперь же её силуэт медленно выплывал из-за угла, будто сама стеснялась этого просторного чуждого пространства. — Ты же не одна?

«Если бы ты знала, как я одна», — пронеслось в голове, но Ася улыбнулась, входя в гостиную. Здесь, среди бежевых диванов и хромированных светильников, даже воздух казался разреженным. Она поймала себя на мысли, что ищет глазами трещинку на обоях возле окна — ту самую, куда в детстве прятала записки для папы. Но стены были безупречны.

— Гордей на совещании. Я… просто соскучилась, — солгала она, опускаясь на холодный кожаный диван.

Мать обняла её, и Ася вжалась в её худые плечи, вдыхая запах детского крема и лекарств. Сердце Ольги Ивановны стучало неровно, как сломанный метроном.

— Садись, я испекла пирог с вишней. Твой любимый, — женщина жестом пригласила к столу, где вместо вышитой ромашками скатерти лежала гладкая клеёнка.