Офицерский романс. На краю - Александр Капков Страница 12

— Не понял вопроса, – наконец выдавил из себя сержант, запустив глаза в потолок.

— Я что, изъясняюсь на латыни? – удивлённо спросил Торкин, обращаясь уже к Решетилову.

— Как ведёт себя заключённый во время сеансов? - перевёл Решетилов на понятный подчинённому язык, содрогаясь от внутреннего смеха.

— Обыкновенно, – пожал плечами Кирпичников. – В основном молчит, а иногда ругается. Но вы же сказали, что его бить надо осторожно. Костей, значит, не ломать и внутренности не повредить. Так что он полежит на полу, оклемается и – в камеру.

— На вопросы отвечает? – снова спросил Торкин.

— Вы сказали, что вопросы задавать не обязательно.

На лбу Кирпичникова выступил пот.

— Что же вы его молча бьёте?

— Почему молча? – обиделся сержант. – Требуем, чтобы он сознался в антисоветской деятельности.

— Сознался?

— От такого битья только хилые сознаются. А этот крепкий. Конечно, если его через «мясорубку» пропустить, – мечтательно произнёс Кирпичников. – Тогда да, во всем сознается. Точно.

— Через мясорубку вашу мы его пропускать не будем. Ушибы там, синяки – еще ладно. Короче. Бейте, чтобы без большого ущерба здоровью. Уяснили, сержант? – строго спросил Торкин, подавшись с дивана.

— Мы так и бьём, товарищ капитан. Как вы велели. Допрашиваем, значит, каждый день по два часа.

— А странного ничего в поведении Изломина не замечали?

— Чего странного?

— Ну, не знаю.

Торкин снова откинулся на спинку дивана.

— Я же вас спрашиваю. Если что есть странное, оно сразу в глаза бросается. Необычное что-то. Понимаете?

— Так точно, понимаю. Вроде ничего такого не было. А! Вспомнил!

Кирпичников радостно улыбнулся, точно подумал о чём-то очень хорошем.

— Он на иностранных языках ругается.

— Ты что, Кирпичников, знаешь языки?

Теперь удивление выразил его начальник.

— Никак нет, товарищ майор. Я попросил младшего лейтенанта Корнеева. Этот Изломин всегда одинаковые слова говорит. Я их запомнил и записал. А Корнеев на русский перевел.

— Ну, ну. Продолжай, - заинтересовался Решетилов.

— Чаще он по-немецки ругается: «Шайсэ». Чёрт по-ихнему. И еще говорит: «Бляйб мир вом ляйб». Отвяжись, значит. И обзывается: «Ихо де пута». Но Корнеев сказал, что это не на немецком.

— Это на испанском, - пояснил Торкин. – Означает: сын шлюхи.

— Вот гад! - Кирпичников сжал кулаки. Но, видя, что оба начальника улыбаются, и сам выдавил на лице улыбку.

— Так нам продолжать, товарищ капитан? – спросил он Торкина.

— Продолжайте! Только помните: обходиться без увечий!

— Есть!

— Хорошо, ступай, – разрешил Решетилов.

И заметно повеселевший Кирпичников покинул кабинет, аккуратно и без стука закрыв за собой дверь.

— Каков экземпляр? – спросил Решетилов. – Дуболом редкостный. Спецшколу еле-еле закончил. Зато усерден, исполнителен и точен. Лишнего себе не позволит. Не нарадуюсь.

— Не стучит на тебя?

Торкин по обыкновению пускал дым кольцами.

— Ты знаешь, не стучит. Сам удивляюсь. Предан начальству. Хоть в пример его другим ставь.

— Славный паренёк, - согласился Торкин.

Майор госбезопасности Решетилов принял управление в январе этого тридцать восьмого года, а раньше служил в центральном аппарате и с Торкиным приятельствовал. Формально его сегодняшняя должность выглядела понижением. А на самом деле, (и Торкин был в курсе), Решетилова отправили куда подальше, чтобы сохранить такого ценного кадра от гнева Ежова, начавшего в конце своей деятельности на посту наркома внутренних дел уничтожать всех, до кого мог дотянуться. Без разбора. Теперь, после смены руководства6[6], он рассчитывал на скорое возвращение в Москву из этой Северной Тьмутаракани. И содействие проводившейся операции, инициированной из Москвы, особенно пройди она успешно, могло стать для него ещё одним шагом к переводу на прежнее место службы. Потому Решетилов приказал своим сотрудникам оказывать московскому следователю полное содействие. А сам Торкин стал завсегдатаем кабинета начальника. Кроме общих трапез, возобновившихся после приезда следователя в область, они часто угощались горячительным прямо в кабинете Решетилова. Оба любили смаковать хороший армянский коньяк, закусывая его ломтиками лимона с сахаром.