Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина Страница 14

Не говоря ни слова, Анатолий Витальевич тяжело опустился на стул и с глухим стоном уткнулся лбом в сцепленные в кулак руки. Посидев так с минуту, он наконец поднял на друзей глаза.

— Я ничего не помню, господа, — сокрушенно признался он. — Простите!.. Надеюсь, я не очень чудил?

— Да нет, вполне умеренно, — с ободряющей улыбкой утешил Руднев. — Вы, Анатолий Витальевич, поведали нам о сложностях трудовой повинности царя Сизифа в условиях среднерусского ландшафта.

— Сизиф? — обалдело переспросил Терентьев. — Какой Сизиф?.. А-а!.. О го-осподи!

Он снова уткнулся головой в руки и страдальчески застонал.

Белецкий поставил перед Терентьевым стакан с чаем и положил две таблетки.

— Завтрак, Анатолий Витальевич, я вам не предлагаю, а вот чая выпейте, — настоятельно проговорил он. — Чай отличный, настоящий китайский и с сахаром. И пирамидон примите.

Бывший помощник начальника Московского сыска благодарно кивнул и жадно отпил половину стакана, а после, поморщившись, проглотил пилюли.

— Знаете, с кем я пьянствовал? — спросил он, делая еще один мощный глоток.

— Нет, но надеемся, что, по крайней мере, вы не в одиночестве напивались! — невесело хмыкнул в ответ Руднев.

— Меня от своих щедрот угощал Клим Захаров.[17] Помните кабатчика с Хитровки?

— Того, что десять пудов весит?

— Его самого, Дмитрий Николаевич! Его самого!

— Вы что, к нему на Хитровку заявились? — нахмурился Белецкий и подлил Терентьеву еще чая. — Вам, Анатолий Витальевич, месяца в больнице мало показалось?

— А-а! — бывший коллежский советник с отчаянием махнул рукой. — Подумал, что уж там… Приду в крысятник, положу напоследок сволочи сколько получится… Вроде, тогда со смыслом конец будет… Какой сыскарю положен… Все лучше, чем если меня пролетарии за здорово живешь у стенки шлепнут… Пришел, значит, а Клим со своей хевро́й[18] ко мне с таким уважением… Ваше высокоблагородие, говорят, не побрезгуйте! Выпейте с нами за старые времена!.. Представляете?! «Ваше высокоблагородие»!

Терентьев стукнул по столу кулаком и издал горлом надтреснутый хрипловатый звук — не то смех, не то рыдание, — но вспышка эмоций в нем тут же перегорела, вновь обратясь в похмельное уныние.

— В общем, господа, я там у них весь вечер пил. Отродясь столько водки на душу не принимал! А как совсем в зюзю нализался, Клим велел меня в пролетку грузить и к вам на Пречистенку везти. Последнее, что помню, как в дверь к вам стучу.

На несколько минут в гостиной повисло тягостное молчание, в котором Терентьев допивал второй стакан чая, а друзья смотрели на него в беспомощном сочувствии. Наконец Анатолий Витальевич снова заговорил. Теперь уже речь его звучала спокойней и не так горько.

— Я решил уехать, господа. Не откладывая.

Руднев с Белецким вздрогнули.

— Куда? — натянуто спросил Дмитрий Николаевич.

— Пока на юг. В Киев. А оттуда, наверное, переберусь в Европу. В Париж. Мне еще в феврале семнадцатого писал глава их сыскного дивизиона, предлагал место в славных рядах Сюртэ[19]. Не знаю, воспользуюсь ли я его любезностью, но в Совдепии точно не останусь! У меня уже и паспорт готов… И настоящий, и липовый…

Дмитрий Николаевич пристально и проникновенно посмотрел в лицо другу.

— Анатолий Витальевич, что случилось? — тихо спросил он.

Терентьев ответил не сразу.