Тени над «русским Чикаго» - Александр Домовец Страница 157

Я не стал спрашивать, о чём разговор – оставил вопрос до вечера. Взамен спросил:

— А что с этим?

— Ясно что, – сказал Алексей твёрдо. – Он хотел вас убить.

— Мечтал! Если бы не вы… А Подшибякина вот убил.

Повисла пауза.

— Николая Трифоновича?! – тихо переспросил Алексей, крепко подружившийся с полицмейстером за время царицынского расследования.

— Застрелил в семнадцатом, когда вернулся с каторги. Выпустил две пули в голову – сам похвастался. Счёты сводил.

— А теперь, значит, до вас добрался…

— Как видите. Соколов нынче большой человек – немецкий агент во Франции, а тот, кому вы свернули шею, был его подручным.

— Понятно…

Взгляд Алексея стал ледяным.

— Он вам нужен? – спросил жёстко.

— За каким чёртом? Я давно уже не контрразведчик.

Краем глаза я заметил, что рука Соколова слегка дрогнула и еле заметно потянулась к лежавшим рядом пистолету.

Это же заметил и Алексей. Усмехнулся. Поднял пистолет с ковра и передёрнул затвор. Скривив рот, он двумя выстрелами разнёс экс-дознавателю голову.

3

Если что-то и примиряет меня с парижским прозябанием, так это кафе. Их в Париже немерено. Разумеется, есть Нотр-Дам, есть Триумфальная арка, Лувр, Дом инвалидов и куча других достопримечательностей. Но когда устал, когда навалилась хандра, когда, наконец, нужна женщина, ты же не полезешь, к примеру, на третий ярус Эйфелевой башни изучать Париж с высоты птичьего полёта. Нет!

Ты придёшь в яркий, шумный, пёстрый мир, утопающий в клубах сизого табачного дыма, населённый подвыпившими людьми. Здесь тебя ждёт уютный столик, приветливый гарсон, кружка пива (или рюмка чего-то крепкого), звуки аккордеона, человеческое разноголосье – и шанс хоть ненадолго, на пару-тройку часов, оставить за порогом заведения груз житейских проблем.

Одним из наиболее известных в Париже было кафе «Ротонда». Во-первых, его облюбовали нищие художники, их натурщицы и прочая богема. Во-вторых, хозяин кафе месье Либион был в своём роде уникум. Добродушный, толстый, с вечным окурком сигареты в зубах, он готов был брать оплату за выпитое и съеденное рисунками и полотнами. Стены «Ротонды» были увешаны картинами, и я подозревал, что творение какого-нибудь бедного художника, сегодня отданное за десятифранковый долг, через несколько лет не купишь и за десять тысяч. В целом же кафе заслуженно считалось приютом людей творческих, голодных и чудаковатых.

Словно подтверждая репутацию заведения, к моему столику подошёл высокий тощий брюнет со жгучими южными глазами, одетый в какую-то невообразимую блузу, живописно заляпанную краской. На ходу он заметно пошатывался.

— Прошу извинить, месье, – провозгласил брюнет, хватаясь за край столика. – Давид Либерман, к вашим услугам. Художник и еврей.

— Это я уже понял, – сказал я сдержанно. – Чем обязан, месье Либерман?

Сосредоточившись, художник ткнул в меня пальцем. Палец тоже был в не отмытой краске.

— Я хочу вас рисовать, месье.

— Что?!

— Рисовать, – произнёс брюнет невнятно. – У вас широкие плечи и превосходный греческий профиль. Это будет полотно под названием «Портрет голого грека». Вы когда-нибудь позировали, месье?

От такого предложения я натурально ошалел. Чего только в жизни не предлагали, но такого… А может, он просто педераст?

— Месье не позирует, – сказал я решительно. – Я занят, месье Либерман. За голым греком езжайте в Грецию. Там они на каждом шагу. Доброго вечера.