Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина Страница 188

— Вы не можете ему отказать, — сухо отчеканил Дмитрий Николаевич. — Теперь уже не можете…

Лидия зажала рукой рот, сдерживая крик, рвущийся у нее из самого сердца.

— Возьмите, — голос Руднева прозвучал мягко. — Возьмите и уезжайте… И постарайтесь сделаться счастливой…

По щекам женщины беззвучно бежали слезы.

Дмитрий Николаевич налил ей шампанского и протянул бокал, но Лидия замотала головой, а потом жестом подозвала официанта и хрипло потребовала:

— Федька, водки мне подай!

— Вы плохо выглядите, Дмитрий Николаевич, — заявил вместо приветствия Горбылев, без приглашения войдя в мастерскую Руднева. — После контузии никак не оправитесь?

Из-за плеча незваного гостя выглядывал озабоченный Никифор: дескать, я не пущал, а гражданин комиссар…

Руднев взглядом велел камердинеру уйти и, когда дверь за Никифором закрылась, сухо ответил вопросом на вопрос:

— Вы пришли справиться о моем здоровье?

Слезать с рабочего табурета и обмениваться с гостем рукопожатием Дмитрий Николаевич, очевидно, не собирался. Он сидел перед неоконченной картиной, на которой светлый рыцарь уж два десятка лет не на жизнь, а на смерть бился с великолепным огнедышащим чудовищем, но кисти в руках Руднева не было, да и краска на палитре давно засохла.

— Душно у вас, — не обращая внимания на реплику собеседника, заметил начальник особо секретного отдела, — и темно как-то.

Не спрашивая дозволения, комиссар подошел к завешенному плотным одеялом окну, отдернул и раскрыл створку.

— Во-о! Так поживее…

Руднев молча, не проявляя никаких признаков раздражения, спустился с табурета, закрыл окно и вернул на место одеяло.

— У меня голова от света болит, — сообщил он равнодушно и снова спросил: — Зачем вы ко мне пришли, Александр Федорович? Можете сказать прямо, не пытаясь подхлестывать мой интерес демонстративным хамством.

Александр Федорович хмыкнул:

— Сесть хотя бы предложите?

Хозяин мастерской указал гостю на старый заляпанный краской и скипидаром кожаный диван, а сам вернулся на свой табурет.

— Дмитрий Николаевич, я пришел просить вас не оставлять дело, — отчеканил Горбылев, скромно присаживаясь на подлокотник. — Мне… нам очень нужна ваша помощь.

— Нет, — коротко бросил Руднев.

— Значит, отказываетесь дальше помогать? — уточнил чекист.

— Отказываюсь.

— Почему? — живо спросил Горбылев и, не получив ответа, высказал предположение: — Из-за погибшего друга?

Дмитрий Николаевич и на этот раз промолчал, так что Александру Федоровичу пришлось продолжать:

— Послушайте, Руднев, я не понаслышке знаю, что значит терять друзей. Многих вокруг меня и война, и революция покосила. У меня ведь тоже был друг закадычный, вместе в Чугуевском юнкерском училище погоны получили, вместе на фронт ушли… В первом же бою его у меня на глазах… Умирать стану, не забуду, как письмо его матери пытался написать, да так и не смог…

— Дело не в этом, — оборвал исповедь комиссара Руднев.

— А в чем? Советской власти служить не хотите?

— Я никакой власти служить не хочу и никогда не служил.

— Знаю, что формально не служили, но расследования вместе с сыскной полицией вели, да и услугами для других ведомств не гнушались.

— Так расстреляйте меня за это, — безразлично пожал плечами Руднев.

Горбылев поморщился.

— Дмитрий Николаевич, мы это уже проходили! Не стоит снова начинать дискуссию о методах, которыми молодое Советское государство вынуждено защищать себя от врагов. Тем более что вас оно врагом не считает. Даже наоборот! Можно сказать, идет к вам на поклон, поскольку высоко ценит ваш талант и ваши заслуги.