Холод на пепелище - Dee Wild Страница 215

— Ваши исключения лишь подтверждают правило. — Тонио был непреклонен. — Да, иногда квантовая частица туннелирует сквозь барьер, но это не отменяет законов термодинамики. Ваши единичные акты альтруизма – статистический шум на фоне системного варварства. И даже они почти всегда обусловлены генетическим родством, реципрокным альтруизмом или социальным одобрением – всё теми же алгоритмами выживания… Ты просишь меня судить о картине, но отказываешься признать, что холст уже прогнил, а краски – ядовиты.

Холодные ручьи струились по спине. Я чувствовала себя сапёром, зарывшимся в провода одинакового цвета. Сапёром, который видит бомбу с часовым механизмом впервые в жизни.

— Ты оперируешь миллионами лет, а не понимаешь, что главное происходит в одно мгновение! — выкрикнула я. — В момент выбора! Выбора между добром и злом! Этот выбор и есть наша эволюция. Не твоя, искусственная, в пробирке, а наша – мучительная, кровавая, но настоящая!

— Ваши «выборы» привели к тому, что вы сожгли собственную колыбель. Мои миры, напротив, чисты и эффективны. Ты называешь «настоящим» агонию на пути к гарантированному вымиранию. Я предлагаю безболезненный переход к следующей, более совершенной итерации. Что в этом неэтичного? Разве врач, прерывающий смертельную болезнь – злодей? Ваша «мучительная эволюция» – это не путь. Это конвульсия. Я же предлагаю систему.

— Твои миры пусты! — воскликнула я. — Ты собираешься создать биомашины, лишённые страсти, потому что боишься её. Ты хочешь убить страх смерти – и убьёшь в них любовь! Ты уберёшь порок – и уничтожишь возможность подвига… Ты хочешь создать идеальный разум? Ты создашь стерильного, бессмертного идиота, который никогда не напишет симфонию, потому что у него не будет для этого боли!

— Боль… — его голос впервые обрёл оттенок, похожий на задумчивость. — Это сигнал о повреждении системы. Шум в данных, который нужно устранить для оптимального функционирования. А ваша симфония, рождённая из этого шума – не гармония. Это амплификация боли. Попытка повреждённого контура придать эстетическую форму собственной дисфункции.

— А что, если боль – не шум, а данные? — парировала я, и голос мой дрогнул от ярости, которая была лишь другой формой той же боли. — Самые важные данные из всех! Сигнал не о поломке, а о границе, о том, где заканчивается «я» и начинается «мир». Ты устранишь боль – и твои создания никогда не узнают, где они кончаются. Они будут вечными, идеальными и… абсолютно слепыми. А ведь всё живёт в контрасте. Как музыка – в переходе от диссонанса к созвучию. В надежде, что следующий аккорд будет чище. А надежда, Тонио, рождается только там, где есть шанс на ошибку. Где есть боль от прошлой!

Тонио молчал. То ли переваривал услышанное, то ли даже не считал нужным ответить. Я же сама, будто заново, вместе с ним постигала суть этих явлений, и меня колотила неудержимая нервная дрожь. Но я снова сделала шаг вперёд по белоснежной сфере – как новый вызов.

— И знаешь, в чём главная ирония твоего безупречного эксперимента, Тонио? — тихо продолжала я, едва сдерживая эмоции. — Ты его уже провалил. Ты боялся временных парадоксов больше всего на свете, строил всю логику своей машины на их избегании. И… стал их архитектором.

— Необходимо больше информации, — его голос потерял ровный тон, в нём послышались помехи, будто процессор сбоил, циклически перебирая одни и те же неразрешимые уравнения.