Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина Страница 71

Однажды в поповский дом пришел урядник, а вместе с ним какой-то вертлявый господин в цивильном. Вертлявый господин принялся задавать вопросы про отца и отцову лабораторию, но он молчал, так что вскоре дознаватель с урядником оставили его в покое и больше не являлись.

Через четыре недели вернулась мать и принесла с собой пищащий и неприятно пахнущий сверток.

— Это твоя сестренка! — со слезами умиления объявила ему попадья и заставила поцеловать сперва сморщенное уродливое личико, торчащее из пеленок, а после сухую и желтую щеку матери.

Еще через месяц они сели в поезд и долго ехали, покуда не добрались до огромного города с множеством золоченых церковных куполов, мощеными улицами, заносчивыми извозчиками и странно акующими жителями.

Город был так не похож на все, что он видел раньше, и так ему понравился, что он решил позабыть всю свою прошлую жизнь. Это было непросто, но он старался и в конце концов добился своего. Далекие образы рассыпались прахом и лишь изредка восставали из него, мучая бессонницей и приступами мигрени.

Весело верещащий мальчишка пронесся прямо перед его носом, так что он был вынужден остановиться, чтобы не столкнуться с шустрым пацаненком.

— Ой, дяденька! Извините! — выпалил постреленок и помчался дальше.

Он был похож на одного из тех, что били его на пустыре… В виске закололо… Все-таки память — это наихудшее из зол, с которым ему в своей жизни приходилось мириться.

Не находивший себе места от беспокойства Белецкий кинулся в прихожую. По тому, как хлопнула дверь, он понял, что день у Дмитрия Николаевича не задался, а увидев его правую руку без перчатки и с припухшими костяшками, утвердился в этом мнении окончательно. Решив немного повременить с расспросами, Белецкий молча сходил, намочил в холодной воде полотенце и лишь после того, как аккуратно приладил к разбитой руке Руднева примочку, с почти убедительной невозмутимостью спросил:

— О чье лицо вы ушиблись?

— Комиссара Балыбы, — ответил Дмитрий Николаевич, зашипев от боли.

Белецкий охнул и напомнил:

— Два паспорта и два чемодана… Глядишь, еще не поздно…

— Поздно!.. Я сделался причастен к сонму посвященных в позорный секрет пролетарской революции, риск разглашения которого уж точно не стоит жизни недобитого бывшего графа.

— Чекисты привлекли вас к какому-то расследованию?

Руднев рассказал другу суть дела, а также поведал о своей стычке с чекистом.

— И что теперь? — осторожно спросил Белецкий. — Балыба вам не простит.

— Черт с ним!

— Допустим… А сами-то вы что собираетесь делать? Если продолжите участвовать в дознании, боюсь, у вас каждый день будет заканчиваться дракой. Такое поведение может вызвать у товарищей серьезные сомнения в вашей благонадежности.

— Белецкий!.. Прекрати!.. Ты невыносим!.. Не знаю я!.. Я уже сто раз пожалел, что ввязался во все это!

— Так, может, все-таки?.. Если к двум паспортам и двум чемоданам приложить немного маскарада и много денег… Wem Gott wohl will, dem will Sankt Peter nicht übel![58]

Руднев только рукой махнул.

— Я должен это обдумать! Не дави!

Белецкий хотел уж было возразить, что давить на Дмитрия Николаевича и не думал, да и вообще никогда на него не давил, но тут звякнул дверной звонок.

— Meine Hände werden bald davon zittern![59] — пробормотал Белецкий, имевший привычку в нервозном расположении духа переходить на немецкий. — Ich soll öffnen?[60]