Пиролиз - Dee Wild Страница 72

Интуитивно я поделила для себя весь дворовый гербарий на цветы, кусты и деревья. Старик зорко следил за мной и покрикивал, если я вдруг делала что-то не так…

— Это не гацания! Гацания — жёлтые, а красные — это пеларгония! Вот же разиня! И чему вас только учат в школах!

— Не надо на меня так орать! — возмутилась я, борясь с желанием окатить прохладой вздорного деда. — В школе меня не учили названиям всех цветов этой планеты!

— Сейчас в школах учат стакан до рта доносить да зад подтирать! — парировал он. — Остальное молодёжь на улицах добирает… Ну что, здесь закончили? А теперь сделай напор побольше и вон тех, за калиткой, порадуй. С кустами поделись, с деревьями!

Выкрутив кран, я встала в проёме калитки и открыла клапан на оконечнике шланга. Вода широким веером понеслась над землёй, окропляя колыхавшиеся на тёплом ветру заросли, одаряя их влагой.

— Вот так! Не скупись, раздай всем жаждущим! — торжествующе кричал дед.

Облив наконец все близлежащие заросли и деревья, я вернулась во дворик и поднялась на второй этаж. Дед снова сидел в своей качалке и что-то сосредоточенно записывал мелкими убористыми буквами в большую тетрадь в красном кожаном переплёте.

Увидев меня, он положил блокнот и спросил:

— Так кто твоя подруга?

— Софи Толедо, — ответила я.

— Ага, ясно, ясно… То к ней мальчики ходили, а теперь вот — девочки. — Он наморщил лоб и покачал головой. — Спасибо хоть, что не урод какой-нибудь бесполый или чернозадый любитель халявы.

— А чем вам не угодили чернокожие? — спросила я.

— Их стало слишком много. Но это только полбеды. — Лицо его выражало сожаление и горечь. — Настоящая беда в том, что они здесь чувствуют себя как дома, а ведут себя так, будто это поляна для пикника, которую можно засрать и отправиться дальше. Поэтому они срут там, где едят, обижают и унижают наших женщин, а убирают за ними наши мужчины — коренные жители, униженные и раздавленные собственной властью… А, ну его к дьяволу…

Он махнул рукой и отвернулся к далёкому морю, по которому бежали солнечные блики, давая понять, что наш с ним разговор окончен. Я бросила взгляд на большой блокнот на столике — на нём витиеватыми буквами было начертано: «Туда и обратно»…

Квартира Софи располагалась на третьем этаже. Я приблизилась к двери, приложила карточку к считывателю, и замок едва слышно щёлкнул. Оказавшись внутри, я закрыла за собой дверь. В прихожей тут же зажёгся мягкий свет, а откуда-то из короткого коридора донёсся звук — торопливое щёлканье и заливистый птичий щебет. Раздвижная дверь в японском стиле была закрыта, сквозь матовые стёкла ничего не было видно — но звук шёл прямо оттуда.

Сняв обувь, я осторожно отодвинула дверь и оказалась в просторной комнате с высоким потолком. Первое, что я увидела — это крошечную птичку, похожую на канарейку, с переливавшимся всеми цветами радуги оперением. Она сидела на жёрдочке под самым потолком и изучала меня любопытными глазами. Через секунду она соскочила вниз, сделала полукруг по комнате и зависла напротив меня, трепеща крылышками. Ещё мгновение — одна из стен словно бы вспучилась, и на ней возникло бледное лицо — очень детальное и подробное, на котором можно было разглядеть даже поры на коже.

Женский голос, взявшийся из ниоткуда, вежливо попросил: