Офицерский романс. На краю - Александр Капков Страница 8

Попав в камеру, Антон просидел в ней три дня. Привыкал к неволе. И вот сегодня утром его привели на допрос.

— Давайте начнём, – мягким, обволакивающим тоном проворковал Торкин. – Я зачитаю ваши личные данные, а вы скажете: нет ли в них ошибок. Договорились?

Несколько удивлённый арестант ответил утвердительно. В камере ему о допросах рассказывали другое.

— Изломин Антон Юрьевич. Родились 15 июня 1898 года во Владивостоке. Социальное происхождение — из дворян. Беспартийный. Семейное положение – холост. Образование высшее филологическое. Место работы — директор Сулянской неполной средней школы. Всё верно? Я ничего не упустил?

— Да, всё верно, — подтвердил Антон.

— Ну что же, когда мы с вами таким образом познакомились, я хотел бы более подробно рассмотреть некоторые аспекты вашей биографии. Не возражаете?

Следователь вёл себя таким душкой, что Изломину поневоле сделалось жутко. Он сидел на привинченном к полу табурете в мрачной бетонной клетке, и вежливость Торкина приводила к противоположному эффекту. Антону захотелось, чтобы тот перестал притворяться и выказал поскорее свою недобрую сущность. Он заставил себя встряхнуться и быть готовым ко всему.

— Какие могут быть возражения в моём положении?

— И вопросов у вас ко мне нет?

Торкин доброжелательно посмотрел на Изломина, как бы посылая ему совет быть посмелее. Антон решил тому последовать.

— До сих пор я так и не услышал, в чём меня обвиняют.

— Хорошо, хорошо! Не буду делать из вашего обвинения тайну.

Торкин вновь хмыкнул. Только погромче.

— Вас, гражданин Изломин, обвиняют в заговоре, направленном на свержение Советской власти.

Если бы сейчас потолок обрушился на голову Антона, он и то был бы поражён меньше. Подобное обвинение грозило ему не десятью годами лагерей за политическую незрелость или какое-нибудь вредительство (на что он надеялся), а самым настоящим смертным приговором. Он обещал себе не унижаться и не задавать глупых вопросов. И всё же не сдержался, спросил:

— Как же это возможно? Какой заговор? Я живу в глуши и учу детей.

После таких вот вопросов, как явствовало из рассказов бывалых людей в камере, следователь должен был бы заорать на арестанта, обзывая мразью, сволочью или какими-то ещё непечатными словами из своего «богатого» лексикона, а то и врезать кулаком по классово чуждой морде. Для острастки, чтобы не умничал. Торкин ничего подобного делать не стал. Он удовольствовался ехидной улыбочкой и сказал:

— Как случилось, я и собираюсь узнать. С вашей, естественно, помощью.

Дав Антону минуту на примирение с действительностью, следователь продолжил:

— Не переживайте вы так. Вон как побелели. Вашу вину мы докажем. Обязательно. Проведём следствие со всей необходимой тщательностью. Беспристрастно. В рамках социалистической законности, разумеется.

Антон подавленно молчал.

— В каждом конкретном случае лучше перебдеть, чем оставить на свободе врага советской власти, — менторским тоном сообщил ему Торкин. – А насчёт вашей глуши тоже мысли имеются. Надо будет посмотреть, чему вы учили советских детей. Так-то. Но это всё потом. Пока меня интересует исключительно ваше прошлое. Давайте плясать от печки.

Согласие Антона не требовалось. И он опять промолчал. Он смотрел, как следователь копается в бумагах. Папка с его делом была толстой. Ему стало интересно: что же там такое написано? Он уже был осведомлен, что первыми в дело ложатся доносы, а затем показания самого обвиняемого. Их выбивали, применяя пытки. Обычно таких материалов становилось достаточно для обвинения и приговора. Так работало следствие. Торкин демонстрировал иной подход. Оставалось выяснить: зачем ему это? Какой результат он желает получить? Антон ждал.