Ртутные сердца - Денис Лукьянов Страница 87

Мы слушаемся. Как не послушаться? Чувствуем тепло друг друга, но не слышим ни всхлипов Франсуазы, ни молитв: к каким святым он обращается, кто покровительствуют браку во имя настоящей любви, но против всех общественных правил – должно быть, только сам Господь и все его ангелы, даже павшие. И в этот миг, растянувшийся – опять играет время! – до бесконечности, в миг одновременно священный и греховный, все вдруг рушится, даже своды церкви, кажется, шатаются, подожженные огнем солнечного циферблата. Раздается крик:

— Стойте! – голос до боли знакомый. Где я его слышал? – А ну вы все, сучьи дети, развернулись, раз-два-три! Никакого венчания не будет: ни тайного, ни явного. Попались, ха-ха!

Мы оборачиваемся – хотим понять, что происходит. Раньше всех догадывается священник – сглатывает и полушепотом произносит: «Братец…»

У входа в церковь стоит, пошатываясь, краснолицый типографщик с бакенами – черный балахон, баута в руках, засохшая кровь под носом. Это его я ударил сегодня! Это он тянул руки к моей Софи! Он, пьяный – видно по взгляду, по красноте лица, – смеется, полусогнувшись, а из-за его спины выглядывает бледный Мануцо, смотрящий куда угодно, но не на нас. Крестится. Неужто разболтал против воли, после криков и угроз пьяницы?

— Предатель! – кричу ему. Не в силах больше молчать. Не сейчас.

— Валентино. – Софи сильнее сжимает мою руку. Пытается успокоить.

— Не предатель! – кричит типографщик с бакенами. Как хорошо, что я так и не узнал его имени, – такая свинья его недостойна. – Нет, вовсе не предатель, а достойный венецианец, хороший приятель, но, как оказалось, плохой собутыльник!

Он делает несколько стремительных шагов в нашу сторону. Пошатывается. Отвешивает издевательский поклон Софи.

— Что, милая, не любите, когда вас трогают чужие? – заливается хохотом. – А тебе, – тычет он пальцем прямиком мне в грудь. Я тяжело дышу. Руки напряжены. Но молчу, ничего не делаю. – А тебе я говорил, что получишь у меня по заслугам! У нашего Мануцо язык-то без костей, он все-все выдал после пары бокалов вина и еще тройки моих метких слов! С братом у них друг от друга секретов нет! А ты, сучий сын, предатель, ты…

Не в силах найти больше слов, он плюет мне в ноги. Поднимает голову, смотрит в потолок. Кричит, словно обращаясь к небу:

— Святой отец! Святой отец, будьте хорошим братом моего приятеля Мануцо, кончайте это представление! А еще лучше – выпейте с нами и благословите меня этой ночью уединиться с молодой девицей… Хотелось бы, конечно, с этой милой пташкой, но…

— Я… – голос священника дрожит. Он только вытирает платком лоб. Руки трясутся. – Позвольте, но как так, синьоры, прямо в церкви…

Я собираюсь крикнуть непотребство типографщику с бакенами, толкнуть его, повалить – не должно составить труда – и выпроводить вон, но не успеваю. Слышу его голос – и инстинктивно, как мышь перед хищником, замираю. Должен был догадаться – разве могло все кончиться иначе?

— Как очаровательно, – смеется дель Иалд, входя в церковь. Пару раз хлопает в ладоши. – Какое представление! Какая смелость! Из всех вас вышли бы прекрасные актеры. Даже из вас, синьор Мануцо, да-да, не дрожите вы так. – Проходя мимо, он дружески хлопает его по плечу. Мануцо оседает на пол.

— А, синьор дель Иалд! – Типографщик с бакенами улыбается, разворачивается, отвешивает поклон ему. Чуть не падает. – А вот и вы…