Ртутные сердца - Денис Лукьянов Страница 90

— Почему же? Уж вас я готов выслушать по-настоящему. Ваше обещание, ваша записка, – дель Иалд глубоко вдыхает, предвкушая что-то, – греет мне душу.

— Потому что мое обещание разлито под вашими ногами. – Странник Валентин ухмыляется. – Вы разбили то, что я обещал вам в качестве платы за услугу. Которую, впрочем, вы и не оказали. Так что поделом. – Заметив, как дель Иалд меняется в лице, Валентин быстро добавляет: – Очаровательно, правда?

Не верю глазам: дель Иалд, этот колдун, могущественный властитель, как ему думается, чужих судеб, падает на четвереньки и кричит:

— Нет, нет, нет! – А потом начинает слизывать эликсир с пола: режет язык об осколки стекла, но не останавливается.

Странник Валентин молча улыбается, а мы наконец вновь обретаем возможность двигаться. Первое, что я делаю, – кидаюсь к Софи. Но останавливаюсь.

Уже знаю, как все закончится. Не здесь, не сейчас.

И не тайным венчанием.

Никогда не думала, что отец может выглядеть так жалко.

Он режет язык об осколки стекла, лакает, как заколдованный зверь из его же страшных сказок, расплескавшуюся вечность, силу, знание, талант – или что еще он видит в этой мутной жиже? – а я вспоминаю, как однажды застала его пьяным; может, то была единственная слабость за всю его жизнь. Тогда он так же ползал на четвереньках в обеденной зале, где любил проводить особенно темные и долгие вечера – почему-то не запирался ни в кабинете, ни в комнатах, где орудовал красками и ядом, – и просил прощения у Софии, у моей матери, как кошка ласкался к ее невидимым ногам, а потом кричал на нее, кидался колдовскими словами и снова о чем-то молил. Больше никого в зале не было. Слуги, как водится, молчали. А я стояла в дверях и, еще маленькая, верила, что сейчас появится призрак матушки – наконец впервые увижу ее! – и положит бледные, похожие на студень – так пугала меня Франсуаза – руки отцу на голову, и будет ласкать его, шептать нежности, пока он не успокоится, не уснет в ее объятиях.

Тогда это было проявление чувств – отец редко давал им волю, но в тот вечер весь состоял из них. Теперь же это простая слабость. Я вдруг вижу, как он постарел, хотя тщательно это скрывал – то ли колдовством, то ли косметикой, заказанной из Парижа, а может, всем вместе.

Я кидаюсь к Валентино, но не могу сделать шагу. Все еще черное колдовство? Нет, это крепко держит меня пьянчуга – хотя бы не трогает где не положено, – а Франсуазу, пытающуюся помочь мне, держит бледный священник. Он, кажется, вот-вот упадет в обморок.

Отец не замечает ничего. А Валентино будто не слышит моих криков – стамбульский странник Валентин подходит к нему, говорит что-то полушепотом и уходит, сжимая книгу. Мой Валентино миг стоит, точно каменная статуя, но вот статуя оживает – от любви, из долга, ради мести? – и кидается следом, позабыв обо всем. Другая на моем месте осудила бы. Отвергла. Но слишком долго я была заколдована. И пусть теперь полотно моей жизни – а кто есть Господь, как не величайший художник, мешающий все краски мира с сиянием звезд, изображающий то горы и равнины, то чуму и войны? – запачкала густая чернота, и небосвод потемнел от туч, и заиндевели все дивные розы, а вода в прудиках заледенела, и погибли, оплакивая друг друга, лебеди, я все же вижу еле различимый свет вдалеке. Такая любовь не кончается так просто. Ни в жизни, ни в сказке.