Город, который нас не помнит - Люсия Веденская,Катя Рут

Пролог

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Август 1929 года. Поздний вечер

Окно было чуть приоткрыто, и прохладный августовский ветер колыхал тонкие белые занавески. Едва закончился дождь, а за окном слышался гул суматошного города. Город почти звенел, будто где-то внизу, в переулке, кто-то уронил стеклянную бутылку и не стал поднимать осколки. Шум машин, крики газетчиков, и где-то вдали — отдаленный гудок речного парома.

В комнате царил полумрак. Лампа с зеленым абажуром отбрасывала теплый, почти ласковый свет на письменный стол. На стенах плясали узоры теней от резной люстры. Каждый предмет наполнял пространство знакомыми, родными запахами: пыльных книг, табака и чего-то сладкого — словно кто-то недавно ел печенье с абрикосовым джемом и запивал его ягодным чаем.

За столом сидела женщина. Ее звали Анжела Россо. На ней было темное платье с открытыми плечами, в волосах — тонкая серебристая заколка в виде крыла. Она была бледна, губы напряжены, спина выпрямлена, но руки двигались быстро — она писала письмо. Каждое движение было решительным. Ни черновиков, ни затянувшихся пауз. Только шелест пера по бумаге.

На каждом из листов появлялось новое имя. В углу стола лежала фотография: она сама, две девочки постарше и совсем маленький мальчик у нее на руках, и мужчина с пронзительным взглядом — будто специально позирующий, но не желающий быть узнанным.

Анжела подняла взгляд на дверь — на секунду ей показалось, что кто-то прошел в коридоре. Сердце забилось чаще, но она не встала. Просто взяла следующий лист и продолжила писать.

Внутри комнаты сохранялась полутень, все движения замерли — только тусклый свет от газовой лампы бесконечно дрожал на стене, словно дыхание призрака. Анжела сидела за маленьким письменным столом, ладони покрыты тонкой пленкой испарины. Чернила на листе дрожали под пером, как и ее сердце.

Она писала, но не была уверена в написанном. Слова казались бесполезными, как дождь на кладбище — слишком поздно и слишком много. Но она все равно писала:

«Если ты читаешь это, значит, я не успела сказать тебе все сама. Прости. Я выбрала путь, от которого нельзя было свернуть. Не для себя — для вас. Для детей. Для любви. Он не тот, кем кажется — ты поймешь это, когда откроешь остальное. Никому не верь. Даже времени. Особенно времени.

Я не боялась умереть. Я боялась, что меня забудут. Боялась, что он останется один — как тогда, в дождь. Скажи ему, если сможешь, что я бы снова выбрала его.

Скажи брату…»

Чернила потекли. Она резко убрала руку — маленькая клякса легла на имя, которое она еще не успела написать. Имя ребенка. Их ребенка… Она вздохнула — быстро, нервно — и аккуратно свернула письмо.

Коробка стояла рядом, уже готовая принять все ее мысли — старинная, деревянная, с потертыми латунными уголками. Внутри — несколько аккуратно перевязанных пучков писем, обернутых в кусок темного шелка. Записные книжки — три, в кожаных обложках. И старая брошка в форме льва — фамильная реликвия, унаследованная когда-то от дяди из Сицилии.

Анжела положила письмо сверху, поверх всего, словно прощальную ноту. Закрыла крышку. Защелкнула замочек. И, обхватив коробку обеими руками, прижала ее к груди.

Из-за окна донесся еще один глухой гудок парома. Где-то вдалеке — выстрел. Один. Потом второй. Или это была выхлопная труба автомобиля…