Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна

ПРОЛОГ. Чужая женщина в моем доме

В день юбилея моего мужа в нашем доме пахло дорогими цветами, полированным деревом и чужими духами.

Цветы стояли везде: в высоких вазах у лестницы, на каминной полке, на длинном столе в гостиной, даже в холле, где обычно Александр не терпел ничего лишнего. Он говорил, что дом генерала должен дышать порядком, а не женскими прихотями. Я за двадцать лет научилась слышать в этой фразе не упрек, а правило. Как и во многих других.

К шести вечера все было готово.

Стол накрыт. Хрусталь проверен. Салфетки сложены ровно. Горячее согласовано с поваром. Вино подано к нужной температуре. Список гостей лежал у меня в голове так же четко, как когда-то расписание Олесиных прививок, секций и экзаменов.

Сегодня Александру Цареву исполнялось сорок восемь.

Для других — красивая дата. Для него — повод собрать нужных людей, выслушать правильные тосты, показать, что дом стоит крепко, жена рядом, дочь выросла достойной, жизнь выстроена без трещин.

Трещины не показывают гостям.

Трещины затирают улыбкой.

Я поправила жемчужную серьгу и посмотрела на себя в зеркало у лестницы. Темно-синее платье сидело строго, почти безупречно. Волосы уложены. Лицо спокойное. В сорок лет женщина уже умеет выглядеть собранной даже тогда, когда внутри давно нет ни одной ровной полки.

— Маша.

Голос Александра прозвучал за спиной, и я обернулась раньше, чем успела подумать.

Он стоял в дверях кабинета. Высокий, подтянутый, в темном костюме, с той самой выправкой, из-за которой люди невольно выпрямлялись рядом с ним. Седина у висков не старила его, а делала дороже. Сильнее. Опаснее, если не знать, как он молчит по утрам за завтраком, когда ты ставишь перед ним чашку и ждешь хотя бы одного обычного человеческого слова.

— Да?

Он скользнул взглядом по мне. Не задержался. Просто проверил, как проверял форму перед выходом.

— Губы слишком яркие.

Я не сразу ответила.

Помада была не яркая. Спокойный винный оттенок, который посоветовала визажистка. Она сказала: «Вам очень идет. Благородно». Я даже улыбнулась тогда, потому что слово «благородно» давно заменяло мне слово «красиво».

— Хорошо, — сказала я. — Сейчас поправлю.

Александр кивнул так, будто вопрос был закрыт, и посмотрел на часы.

— Гости начнут подъезжать через двадцать минут. Проследи, чтобы у входа не было суеты.

— Уже проследила.

Он будто не услышал.

— И предупреди официантов: к Василию Петровичу с разговорами не лезть. У него давление. Бокал нальют, дальше пусть не трогают.

— Я помню.

— И Олеся звонила?

— Утром. Она не успевает приехать, у них пересдача семинара. Позвонит вечером по видеосвязи.

Александр чуть нахмурился. Олеся была его слабым местом, хотя он и с ней чаще говорил как с подчиненной: коротко, требовательно, по делу.

— Могла бы выбрать день.

— Она учится, Саша.

Он посмотрел на меня холоднее.

Я давно не называла его Сашей при посторонних. Почти не называла и наедине. Но иногда старое имя вырывалось само — из той жизни, где он еще смеялся на моей кухне в съемной квартире, ел пригоревшие сырники и говорил, что без меня пропадет.

Тогда я верила.

Теперь он произнес:

— Сегодня не тот вечер, когда стоит спорить.

— Я не спорю.

— Вот и хорошо.

Он ушел в кабинет, а я осталась перед зеркалом.

Губы действительно можно было сделать бледнее. Не потому что помада была яркой. Просто легче стереть помаду, чем объяснять мужу, что я имею право на цвет, который мне идет.